двух версий ближе к истине?
Сказать и доказать.
Коля обо всем этом говорил неохотно и, как мне кажется, плохо помнил происшедшее. Главным тогда была для него необходимость пробиться к бобру, чтобы посмотреть на него вблизи, утешить, успокоить, подпилить ему резцы, и это главное настолько первенствовало, что то, как он пробивался к цели, сама драка, — все это отошло на задний план.
Да и хорошо было бы все это вычеркнуть из памяти, но обстоятельства не позволяли забывать.
Четвертого июля, поздно вечером, когда Коля уже спал, пришел Чиферов, который прежде никогда не навещал Колобовых, долго с явной неловкостью рассуждал о предметах посторонних, потом, глядя в сторону, сказал:
— Георгию Нестеровичу сообщили… Красавина Вера Филимоновна пожаловалась, так сказать… Ну, и он придает этому событию серьезнейшее значение. С одной стороны, часовой, в некотором роде героический поступок, а с другой — анархиствующий элемент, упорно не желающий подчиняться дисциплине. — Яков Андреевич приподнял руку, жестом прося нас не мешать ему, и пояснил — Так это ведь он говорит — он! Вчера выразился в том смысле, что имели место попытка похищения бобра и ночной бой; так и сказал: «Ночной бой». Я пробовал возразить: «Мальчик истосковался по своему зверьку и хотел его приласкать». Так Георгий Нестерович прицепился: «Почему — свой? Вы потакаете собственническим инстинктам; чтобы приласкать, не дерутся в кровь, да еще ночью». Конфиденциально должен сообщить, что тут и комсомольский секретарь, и некоторые педагоги пробовали воздействовать, но безрезультатно пока. Георгий Нестерович намеревается ставить вопрос об исключении…
— Об исключении из школы? Коли? — переспросил Алексей.
— Именно, — кивнул Чиферов. Он поднялся и, протянув на прощание руку, добавил — Следовало бы принять меры. — Он досадливо пожал плечами, давая почувствовать, что сам не знает, о каких мерах может идти речь. — Посоветоваться… Мальчика подготовить…
Лишь только дверь за Яковом Андреевичем захлопнулась, Алексей спросил:
— «Меры принимайте…» Какие меры?
Среди ночи я проснулся от упрямо ворочающейся в голове мысли: Алла Борисовна передавала, что Зайцев советовал обратиться к профессору Рябинину, несколько раз напоминала об этом. Кажется, даже адрес Рябинина оставила. Я прошел в комнату Алексея. К сожалению, он поехать не мог: боялся оставить Колю да и в депо была очень напряженная работа.
Приходилось мне браться за это дело.
…Поезд прибывает в город рано утром. Московская площадь, где расположена квартира Рябинина, с двух сторон замыкается старинными строениями Гостиного двора, а напротив лавок выстроились невысокие каменные и деревянные особняки.
Еще не было шести. С окраин доносились отдаленные заводские гудки, но центр города спал; гофрированные металлические шторы на лавках были опущены; на пустынной булыжной площади гулял ветер; только кое-где виднелись редкие фигуры дворников с метлами, да иногда, грохоча колесами, проезжала к рынку телега с колхозниками, дремлющими на россыпях молодой картошки.
Я без труда отыскал дом номер двенадцать, для верности поднялся на второй этаж, прочитал на потускневшей от времени медной дощечке фамилию «Рябинин» и стал прогуливаться перед домом, ожидая часа, когда удобно будет постучаться.
Время, как всегда в подобных случаях, тянулось мучительно медленно.
Около половины седьмого распахнулось угловое окно на втором этаже, высунулась седая голова, и негромкий голос спросил:
— Студент? Вы ко мне?
Было нетрудно догадаться, что это и есть профессор Рябинин.
— «Просто так», значит, а не студент… Все равно заходите, если ко мне, — услышав не слишком вразумительный ответ, пригласил профессор.
Он сам открыл дверь. Провожая длинным коридором в свою комнату, профессор говорил:
— Бывает, что студент подготовится к экзамену и бродит вот так на рассвете под окнами. Осторожно, точно с амфорой на голове. Боится расплескать. Обычно это самый горький зубрила, — такого жалко как-никак. А иногда человек выдающийся… поглощенный, — с таким интересно. Смотрел — я ведь довольно долго за вами наблюдаю — и думал, кого бог послал: зубрилу или поглощенного, а вы, оказывается, «просто так», — улыбнулся Рябинин.
Комната, где мы очутились, была светлой, высокой, с очень небольшим количеством мебели: пустой письменный стол у окна, зеркальный шкаф в углу, стеллажи с книгами.
Тут, на свету, я мог хорошо рассмотреть профессора. Невысокого роста, худощавый и подвижный, он был одет в черную свободную, даже несколько мешковатую пиджачную пару и белоснежную рубашку с расстегнутым у ворота вышитым воротником. Лицо Рябинина, свежевыбритое, загорелое, с глубокими морщинами вдоль щек, производило впечатление известного добродушия, которое исчезало, лишь только он поднимал голову и на собеседника падал его взгляд.
Глаза у него были старчески выцветшие, но вдруг в одно мгновение зрачки суживались, и глаза приобретали яркую, почти светящуюся голубизну, взгляд становился колким, режущим.
В комнате без стука появилась высокая полная старуха с мокрой тряпкой в руке и принялась стирать пыль. Работая, она громко бормотала:
— Мяса или телятины… Полкило — за глаза хватит. Картошки. И масла. Топленого наскребу на донышке, сливочного…
— Глуховата, — шепнул профессор.
У зеркала женщина замерла с поднятой тряпкой и близко придвинула лицо к стеклу.
— Корректирует, — шепотом пояснил Рябинин. — Звук голоса по движению губ.
Действительно, женщина продолжала шевелить губами, заканчивая, видимо, свой монолог, но теперь уже почти беззвучно.
— Корректирует, — повторил профессор задумчиво. — А я ее помню молодой, когда на нее парни заглядывались. Помню ведь! — с удивлением и грустью повторил профессор, потом обернулся ко мне — Ну так что ж, к вашим услугам!
Профессор слушал мой долгий рассказ в полном молчании, так что отношение его было трудно определить.
— Что ж, поедем, — сказал он, когда я кончил. — Вы спускайтесь, а я машину выкачу.
Он вел свой «газик» по широкому и безлюдному шоссе быстро, явно наслаждаясь скоростью, в совершенном молчании.
Только у самого въезда в Ра́гожи, повернувшись ко мне, он спросил:
— Как его фамилия, этого?.. Шиленкин? Занятная до чего! — Он рассмеялся и даже замедлил ход, чтобы посмеяться вдоволь. — Значит, Шиленкин… Василий Лукич говорил, что в царстве нерожденных душ существует отделение, где фамилии пригоняют, как новобранцу шинель в солдатской швальне. Ну, одному велико выходит — Правдин там, Смелов, Умнов — на рост, а другому в самый раз, даже удивительно, до чего в самый раз…
Уже промелькнули станционные строения, мимо неслись невысокие рагожские дома, показался школьный парк.
— Куда поедем? — спросил я.
— К нему, к Шиленкину. Дорогу показывайте.
Машина затормозила у подъезда.
Открывая дверь, Георгий Нестерович заметил сначала меня, насупился, но сразу же его хмурый взгляд остановился на невысокой фигуре Рябинина, скользнул по черному пиджаку, мгновенно замер на красном депутатском флажке и прояснился.
— Милости просим! — пригласил он, отступая в сторону, и добавил погромче, глянув в темную глубину передней —
