Допрос снова перешел к Киафе.
— Называл ли ты себя царем иудейским?
— Это еще откуда ты взял? — Курочкин снова пришел в раздражение. — Еще какую глупость ты меня спросишь?!
— Опять?! — Управитель дал ему новую затрещину.
— Ах, так?! — взревел Курочкин. — При таких методах ведения следствия я вообще отказываюсь отвечать на вопросы!
— Уведите его! — приказал Киафа.
Понтий Пилат беседовал в претории с гостем, прибывшим из Александрии.
Брат жены прокуратора Гай Прокулл, историк, астроном и врач, приехал в Иерусалим, чтобы познакомиться с древними рукописями.
Прислуживавшие за столом рабы собрали остатки еды и удалились, оставив только амфоры с вином.
Теперь, когда не нужно было опасаться любопытных ушей, беседа потекла свободней.
— Мне сказала Клавдия, что ты хочешь просить императора о переводе в Рим. Чем это вызвано? — спросил Прокулл.
Пилат пожал плечами.
— Многими причинами, — ответил он после небольшой паузы. — Пребывание здесь подобно жизни на вулкане: сегодня не знаешь, что будет завтра. Они только и ждут, чтобы всадить нож в спину.
— Однако же власть прокуратора…
— Одна видимость. Когда я подавляю восстание, всю славу приписывает себе Люций Вителлий, когда же пытаюсь найти с иудеями общий язык, он шлет гонцов в Рим с доносами на меня. Собирать подати становится все труднее. Мытарей попросту избивают на дорогах, а то и отнимают деньги. Недоимки растут, и этим ловко пользуется Вителлий, который оговаривает меня по любому поводу.
— И все же… — начал Прокулл, но закончить ему не удалось. Помешал рев толпы под окнами.
— Вот, полюбуйся! — сказал Пилат, подойдя к окну. — Ни днем, ни ночью нет покоя. Ничего не поделаешь, придется выйти к ним, такова доля прокуратора. Пойдем со мной, увидишь сам, почему я хочу просить о переводе в Рим.
Толпа неистовствовала.
— Распни его! — орали, увидев Пилата, те, кто еще недавно целовал у Курочкина подол хитона. Распятие на кресте было для них куда более увлекательным мероприятием, чем любые проповеди, которыми они и без того были сыты по горло. — Распни!
— В чем вы обвиняете этого человека? — спросил Пилат, взглянул на окровавленного Курочкина, который стоял, потупя голову.
Вперед выступил Киафа.
— Это наглый обманщик, святотатец и подстрекатель!
— Правда ли то, в чем тебя обвиняют?
Мягкий, снисходительный тон Пилата ободрил совсем было отчаявшегося Курочкина.
— Это страшная ошибка, — сказал он, глядя с надеждой на прокуратора, — меня принимают тут не за того, кто я есть на самом деле. Вы как человек интеллигентный, не можете в этом не разобраться!
— Кто же ты есть?
— Ученый. Только цепь нелепейших событий…
— Хорошо! — прервал его Пилат. — Прошу, — обратился он к Прокуллу, — выясни, действительно ли этот человек ученый.
Прокулл подошел к Курочкину.
— Скажи, какие события предвещает прохождение звезды Гнева вблизи Скорпиона, опаленного огнем Жертвенника?
Курочкин молчал.
— Ну что ж, — усмехнулся Прокулл, — этого ты можешь и не знать. Тогда вспомни, сколько органов насчитывается в человеческом теле?
Однако и на второй вопрос Курочкин не мог ответить.
— Вот как?! — нахмурился Прокулл. — Принесите мне амфору.
Амфора была доставлена.
Прокулл поднес ее к лицу Курочкина.
— Как ты определишь, сколько вина можно влить в этот сосуд?
— Основание… на… полуудвоенную высоту… — забормотал тот. Как всякий гуманитарий, он плохо помнил такие вещи.
— Этот человек — круглый невежда, — обратился Прокулл к Пилату, — однако невежество еще не может служить причиной для казни на кресте. На твоем месте я бы его публично высек и отпустил с миром.
— Нет, распни его! — опять забесновалась толпа.
Курочкина вновь охватило отчаяние.
— Все эти вопросы не по моей специальности! — закричал он, адресуясь непосредственно к Прокуллу. — Я же историк!
— Историк? — переспросил Прокулл. — Я тоже историк. Может быть, ты мне напомнишь, как была укреплена Атлантида от вторжения врагов?
— Я не занимался Атлантидой. Мои изыскания посвящены другой эпохе.
— Какой же?
— Первому веку.
— Прости, я не понял, — вежливо сказал Прокулл. — О каком веке ты говоришь?
— Ну, о нынешнем времени.
— А-а-а! Значит, ты составляешь описание событий, которые произошли совсем недавно?
— Совершенно верно! — обрадовался Курочкин. — Вот об этом я вам и толкую!
Прокулл задумался.
— Хорошо, — сказал он, подмигнув Пилату, — скажи, сколько легионов, по сколько воинов в каждом имел Цезарь Гай Юлий во время первого похода на Галлию?
Курочкин мучительно пытался вспомнить лекции по истории Рима, которыми легкомысленно пренебрегал в университете.
От непосильного напряжения у него на лбу выступили крупные капли пота.
— Хватит! — сказал Пилат. — И без того видно, что он никогда ничему не учился. В чем вы его еще обвиняете?
Киафа снова выступил вперед.
— Он подбивал народ на неповиновение Риму, объявил себя царем иудейским.
Прокуратор поморщился.
— Это правда? — спросил он Курочкина.
— Ложь! Чистейшая ложь, пусть представит свидетелей!
— Почему ты веришь ему, а не веришь мне?! — заорал Киафа. — Я как-никак первосвященник, а он проходимец, бродячий проповедник, нищий!
Пилат развел руками.
— Такое обвинение должно быть подтверждено свидетелями.
— Вот как?! — Киафа в ярости заскрежетал зубами. — Я вижу, здесь правосудия не добьешься, придется обратиться к Вителлию!
Удар был рассчитан точно. Меньше всего Пилату хотелось впутывать сюда своего соперника.
— Возьмите этого человека! — приказал он страже, отводя взгляд от умоляющих глаз Курочкина.
Иуда провел ночь у ворот претории. Он следовал за Курочкиным к дому Киафы, торчал под окнами у Анны и сопровождал процессию к резиденции прокуратора. Однако ему так и не удалось ни разу пробиться сквозь толпу к Учителю.
В конце концов выпитое вино, волнения этого дня совсем сморили Иуду. Он устроился в придорожной канаве и уснул.
Проснулся он от жарких лучей солнца, припекавших голову. Иуда потянулся, подергал себя за бороду, чтобы придать ей более респектабельный вид, и пошел во двор претории, надеясь разузнать что-нибудь о судьбе Курочкина.
В тени, отбрасываемой стеной здания, сидел здоровенный легионер и чистил мелом меч.
— Пошел, пошел отсюда! — приветствовал он апостола.
