воздух подъезда, заставляю себя. Раз. Два.
— Паша! Слушай меня! — Я выдавливаю из себя слова, каждое — как тяжелый камень. — Это Гуля. Миша… Миша на улице. Возле нашего подъезда. Он дерется! Их трое! Он с-сказал набрать тебя. Он там… один.
Я слышу тишину на том конце. Секунда. Две. Я думаю, он сейчас бросит трубку, подумает, что я сумасшедшая.
— Дерется? Нож? — Его голос моментально меняется. Ушла вся сонливость. Теперь это резкий, хищный голос.
— Был… был нож… он… — Я снова начинаю захлебываться.
— Я понял, — Паша обрывает меня. Жестко. Четко. Как Миша. — Я понял. Не вешай трубку. Сейчас буду. Пять минут. Я рядом живу.
Я не успеваю ответить. Паша, видимо, уже сорвался с места.
— Я… не повешу… — шепчу я в трубку.
Теперь я прислушиваюсь. Снаружи слышно тяжелое сопение, возня, приглушенные удары. Три человека. Трое. Я стою, прижавшись к стене, с телефоном у уха, и чувствую, как сквозь тонкие стены подъезда до меня доходит вибрация от ударов. Я — свидетель чужой драки. За мою жизнь.
Опять за мою никудышную жизнь! Как меня это достало, как я устала бежать и прятаться! Как устала, что близкие мне люди от меня страдают! Господи, когда же это кончится?
Стою и жду. Жду, пока пять минут не превратятся в вечность. И молюсь, чтобы Миша выдержал. А Паша успел.
Глава 28. Гуля
Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я услышала Пашино “сейчас буду” и запаниковала еще сильнее, потому что счет на миллисекунды. Минута? Десять? Вечность. Мне кажется, я успела умереть сто раз, задохнуться от страха, а потом воскреснуть, чтобы снова умереть.
Сползаю по шершавой стене подъезда вниз, обдирая кожу на локтях. Плевать. На все. Саднящие колени, локти… шишку на голове — да на все! Телефон все еще прижат к уху, где давно нет гудков и только тишина. Он выскальзывает из непослушных пальцев… падает… Но у меня тотальное оцепенение.
Я куплю ему потом новый, обязательно! Только пусть с ним все будет хорошо! Умоляю!!!
Я зажмуриваюсь изо всех сил, будто эта темнота за веками может защитить меня от звуков снаружи. От непонятно чьих стонов. От тяжелых, глухих ударов. И вдруг резкий стук о дверь. О Господи!..
Я не могу это слушать! Не могу!..
Потом, не выдержав, зажимаю ладонями уши, но звуки проникают сквозь плоть и кожу прямо в мозг.
Начинаю считать. Не цифры. Считалку. Ту, что дед мне в детстве рассказывал, и которая засела в памяти навсегда, как спасательный круг.
«За высокими горами…» — шепчу я, раскачиваясь на полу. — «Стоит Мишка с пирогами…»
Я повторяю ее раз за разом, как мантру, как заклинание. Стучат зубы. Мое тело трясется, не от холода, а от нервного истощения. «Здравствуй, Мишенька-дружок, сколько стоит пирожок?..»
Кажется, я добралась до конца считалки в десятый раз, когда чувствую чужое прикосновение.
Резкое, сильное. Меня подхватывают.
Я издаю писк, тонкий, высокий, что есть сил. Открываю глаза. Перед ними все плывет, мушки, черные точки. Мне страшно. Дико страшно. Вдруг это ОНИ? Третий, четвертый, который пришел меня добить?
— Тише, Гуль. Тише, это я.
Знакомый голос. Низкий. Родной. Я приглядываюсь, отчаянно пытаясь проморгать всю муть перед глазами. И вижу.
Мишка.
Он стоит надо мной, тяжело дышит, но на губах — кривая, усталая усмешка. Футболка порвана. Лицо в саже или земле, но глаза… Глаза целые, живые.
— Какой «Мишенька-дружок»? Гуль. Ты чего?
Я тут же забываю про боль, про страх. Я просто вижу его. И реву. Плачу в голос, не сдерживаясь.
— Мишка! Мишка… — Я тянусь к нему, хватаю за рукав, боюсь, что он растворится. — Ты целый? Целый?! Где что?
— Всё нормально, Гуль. Отделались малой кровью.
— А Они? — Я оглядываюсь на дверь, ожидая, что сейчас влетят, как фурии.
— Пошли домой. Все там. Ты тут всех соседей перебудила своим визгом.
Смотрю на свои ноги. Они меня слабо слушаются, будто чужие. Миша поднимает меня как тряпичную куклу, ставит, прижимая к себе, поддерживая. Он почти не касается ран, но я чувствую его силу. Его тепло.
Еле переставляю ногами, будто на них надеты чугунные кандалы. Не могу идти.
— Давай понесу, — он наклоняется, хочет подхватить меня на руки.
— Нет! — Я сопротивляюсь, мотаю головой. — Я сама!
Я всю волю, весь оставшийся адреналин собираю в кулак и иду настырно по ступеням. Шаг. Еще шаг. Зубы от нервов стучат. Мне кажется, по всему подъезду эхо разносится не от шагов, а от этого звонкого, нервного стука.
— Черт, ключи посеял… — Миша роется в карманах. Смотрит на меня виновато.
— К-к-ко мне пошли, — говорю я, заикаясь.
Я на автомате достаю свои ключи и открываю дверь в свою квартиру. Скидываю обувь. Миша тоже, привычно. У нас квартиры с одинаковой планировкой. Он жил на другом этаже, но расположение зеркальное. Ему не нужно говорить, где и что находится.
— Ванна.
Он просто говорит это слово, и его тон не терпит возражений. Я стою в прихожей и жду. Жду. Снова жду.
Что происходит? Почему он не выходит? Не говорит ничего? Может, ему там плохо?
Я не выдерживаю. Медленно, как в тумане, подхожу к ванной и осторожно приоткрываю дверь.
Сначала вижу его. Широкую, крепкую, голую спину. Он стоит, наклонившись над раковиной.
А потом вижу алые разводы в белой раковине. Вода окрашивается в красный. Он смывает кровь.
— Мишка… — Я пищу, кидаюсь к нему, но тут же себя останавливаю. Шатаюсь. Глаза щиплет от слез и ужаса. — Миша-а-а…
Глава 29. Михаил
Гулька кидается ко мне со всех ног. Так резко, что я едва успеваю выпрямиться. И без того дрожит как осиновый лист, как напуганный котенок, а тут… Зачем зашла, блин! Я же специально один ушел. Чтобы не травмировать ее еще больше.
Ее огромные, испуганные глаза становятся еще больше, когда она видит, что творится в раковине. Ну, да. Чуть-чуть поцарапали. Неглубоко. Заживет как на собаке, не впервой! Даже шрамов не будет, так, царапины. Главное, что не лезвием. Успел.
— Миша… — Она подходит ближе. Руки у нее дрожат. Не знает, куда их деть: то тянет их ко мне, чтобы обнять, то прижимает к себе, словно защищаясь.
— Гуля… все хорошо, ну ты что? — Я стараюсь говорить спокойно, уверенно. Поворачиваюсь, чтобы она видела, что я в порядке. — Они не глубокие. Просто царапины.
— Миша, — она повторяет мое имя, и это звучит как трогательный, надрывный плач. Каждое слово — эхо
