вязкая, противная смесь. После Кати у меня стойкая аллергия на женские «загоны»: все эти «нам надо поговорить», «ты не понимаешь», «мне нужно время». Катины эмоциональные качели до сих пор заставляют меня вздрагивать.
Хватит. Гуля не Катя, она вроде бы адекватной мне казалась, но этот побег… Мы даже не начинали, и, значит, не стоит. Нахрен всех баб!
Плюхаюсь в кресло, тру лицо руками. Замок взломан. Семён с Галей мертвы. Опека дышит в затылок. А теперь еще Гуля со своими тараканами. Идеальная жизнь, чтоб ее.
Утром телефон разрывается. То одно, то другое. Ребята с работы, потом из полиции. И я, как секретарша, только успеваю отвечать и разруливать проблемы.
Я, черт побери, почти без косяков сварганил завтрак: каша вышла без комочков и, о чудо, не пригорела. Вика, на удивление без хмурой моськи, сидит за столом, теребит Лялю, хотя бы не ревет.
Опять звонок. Хватаю трубку, ожидая Пашу с новостями, но голос на том конце — женский. Сухой, как осенний лист и безэмоциональный:
— Михаил Сергеевич? Отдел опеки и попечительства. Сегодня в одиннадцать ждём вас для беседы по поводу Виктории. Адрес знаете?
Я замираю, нож в руке съезжает, разрезая кожу на пальце. Мля….
— Знаю, — бурчу я, наматывая тут же кусок бумажного полотенца на рану.
Кошки уже скребут в груди. Слишком быстро. Слишком оперативно.
— Отлично. Не опаздывайте. Девочку возьмите с собой. — Гудки.
Смотрю на Вику, которая задумчиво размазывает кашу по тарелке. Тревога сжимает рёбра стальными тисками. Это не «беседа». Это попахивает очередным витком проблем. Мое чутье не ошибается практически никогда.
— Викусь, доедай. Поехали в одно место, — пытаюсь говорить бодро и с улыбкой. Она кивает, но глаза ее печальны, будто она тоже чует неладное или просто скучает по Гуле.
В опеку приходим вовремя. Серое здание, обшарпанные стены, запах пыли и старых бумаг. Вика крепко держит меня за руку, Потапыча — во второй, я тащу ее рюкзак с соком и печеньем.
В кабинете женщина лет сорока. Тугой пучок, взгляд как рентген сканирует нашу компашку.
Ну и что…? Хвостик кривой заплел? Я учусь! Одета чисто и опрятно!
— Михаил Сергеевич, присаживайтесь, — говорит она, указывая на стул. — Мы должны обсудить будущее Виктории.
Сажусь. Вика тут же лезет на колени, ее маленькие пальчики вцепились в мою куртку.
— Какое еще будущее? — сдерживаю голос. — Я ее дядя, забираю к себе.
Она качает головой, листая папку.
— Вы сводный брат ее отца. Это не прямая родственная связь. Пока вы не оформите опеку, Виктория должна быть под присмотром государства.
Кровь приливает к лицу.
— То есть как? Вы ее в детдом заберете? Она сирота, а я ее единственный родственник! — рычу я.
— Успокойтесь, Михаил Сергеевич, — ее голос ледяной. — Это временная мера. Закон есть закон.
Вика вдруг начинает хныкать, слезы наполняют глаза. Она шепчет:
— Ми-иса…
Я прижимаю ее к себе, но в кабинет уже входят двое: женщина в строгом костюме и мужчина с папкой.
— Виктория, пойдём, — говорит женщина, протягивая руку.
Вика вцепляется в меня, как котенок, и кричит:
— Неть! Ми-иса! Гу-уля!
Ее крик — нож в моем сердце. Я вскакиваю, готовый крушить, но тут в дверях появляется Паша. Он хватает меня за плечо, сжимает так, что кости хрустят.
— Миш, не надо, — шепчет он, глядя прямо в глаза. — Начнешь скандалить — Вику тебе не видать. Делай по-умному, оформляй документы. Вовка тебе поможет быстро все собрать. Он как раз сегодня из командировки возвращается. Я ему уже позвонил.
Сжимаю кулаки. Вику уводят. Она плачет, тянет ко мне ручки. Я стою, как оглушенный. Женщина с пучком что-то говорит про «временное размещение» и «оформление в течение месяца», но я не слышу. Внутри все кипит — злость на систему, на Семёна, на себя, что опоздал. И, чёрт возьми, на Гулю, которая сбежала, когда была нужна больше всего.
Паша тащит меня к выходу, пока я не натворил глупостей. На улице вдыхаю холодный воздух. Не помогает.
— Паш, что за хрень? — рычу я. — Они ее забрали!
— Успокойся, брат, — говорит он. — Я помогу с бумагами и Вовка тоже. Но ты должен взять себя в руки. Ради Вики.
Я киваю, но внутри все рвется. Вика плачет где-то там, а я стою и ничего не могу сделать с этой системой, что перемалывает судьбы людей без сожаления!
Я тру лицо, пытаясь собрать остатки мозгов. Справлюсь. Должен. Но в груди пусто, как будто отняли не только Вику, но и что-то еще.
Глава 25. Михаил
— Все решим, брат, — успокаивает Леха. Голос у него ровный, как будто не моя жизнь вдребезги рассыпалась, а он просто ставки на матч обсуждает. Они, все трое — Леха, Вовка и Пашка — вытащили меня в бар. В наш гребаный любимый спорт-бар. На огромном ТВ-экране, как назло, идет футбол, и, конечно, играет наша команда. Обычно я бы орал до хрипоты, но сейчас… мне ничего не охота.
Чувствую себя, как пацан, которого оттолкнули от самого важного. И мне, черт возьми, хочется только одного: вернуть свою, годами выстраданную, устаканившуюся жизнь. Но внутри, где-то в подкорке, сидит жесткое, ледяное понимание — это невозможно. Это пиздец. Нужно дальше рвать, решать проблемы, драться за то, что еще осталось.
Опрокидываю стакан одним глотком. Виски. С непривычки горло обжигает резкий, едкий солодовый вкус. Зло закидываю дольку лимона в рот и морщусь от кислятины. Жжет. И это хорошо. Хоть что-то чувствую.
— Я все узнал. Сейчас не обязательно быть женатым для оформления опеки. Усыновления. Но… блядь, Мих, твоя работа рискованная. Ты же сам все понимаешь? — Вовка, еще один наш братан, серьезный, как судья, только вернулся из столицы после успешно выигранного, громкого дела. Адвокат, мать его. Голова. — Я сделаю все, что смогу. Документы, суды — все вытащу. Но вот этотвопрос тебе нужно решить самому. И срочно.
И я знаю, на что он, сука, намекает. Намекает на кабинетную пыль, на тепленькое место в штабе, на то, чтобы бросить все. Но на такое я не пойду. Не для этого я столько лет учился, рисковал своей задницей, вкалывал! И вообще, быть спасателем — я с детства мечтал, бредил, можно так сказать. Это моя ебучая жизнь.
— Ты знаешь мой ответ, Вов. Он не изменится, — смотрю на него серьезно, жестко. И ни капли сомнения.
— Если ты не можешь изменить ситуацию, то нужно поменять свое отношение к ней. Или… найти того, кто поможет тебе ее обойти, — задумчиво, философски изрекает Леха, отпивая
