какая-то баба будет в моём доме двадцать четыре на семь, бесит до чёртиков.
Кати мне хватило на всю жизнь. Её истерики, её вещи повсюду, её «Миш, ты должен». Я нажрался этой пародией семейной жизни.
И тут Гуля сидит напротив, пьёт чай, а я ловлю себя на том, что вчера ляпнул про женитьбу. На эмоциях, конечно, но…
— Гуль, — начинаю я, глядя на нее, — ты вчера дело говорила. Про опеку, про… всё. Но, блин, я не готов к этому.
Она смотрит на меня, её серые глаза будто видят насквозь.
— Выбора у тебя нет, Миш, — говорит она тихо, но твёрдо. — Вике в детдом нельзя. Ты сам понимаешь.
Я киваю, сжимая кружку так, что пальцы белеют. Понимаю. Но, чёрт возьми, где мне взять эту женщину?
— У меня даже на примете никого нет, — бурчу я, чувствуя, как раздражение накатывает. — Найду я этих потеряшек, Семёна с Галей, и всё решится.
Гуля хмыкает, но не спорит. Её глаза блестят, будто она хочет что-то сказать, но молчит. И тут мой телефон на столе оживает, вибрируя так, что кружка чуть не падает. Я смотрю на экран — Паша.
Вдруг новости? Я хватаю трубку, бросая Гуле:
— Секунду.
Она кивает, отпивая чай, а я отвечаю:
— Паш, ну что там?
— Нашли потеряшек твоих.
Глава 20. Михаил
Я стою в морге, где воздух пропитан холодом и резким запахом формалина, от которого выворачивает нутро. Белый кафель на стенах блестит, как ледяная корка, и каждый мой шаг отдаётся эхом, будто я в склепе.
Пашка со мной. И вот… не впервой нам тут бывать, но вот так… одорно пипец как.
Друг молчит, только хмурится, а патологоанатом, тощий мужик с лицом, как у ворона, открывает дверь в зал опознания. Под потолком гудят лампы, и я чувствую, как сердце бьётся в горле, как будто хочет вырваться. Внутри всё кричит: «Не хочу туда!» Но я иду, потому что надо. Надо убедиться.
Чёрт, неужели это они?
Патологоанатом откидывает простыню на первой каталке, и…
В груди жжёт, как от ожога — жалость, гнев, вина. Почему я не вытащил её из этой ямы раньше?
Вторая каталка…
Я вспоминаю, как мы пацанами дрались во дворе, как шкодили с ним на пару, как он учил меня держать удар, а потом…
Жалко их, чёрт возьми.
Что мне теперь делать?
Я киваю патологоанатому, горло сдавило, как тисками. Он бормочет:
— Отравление метиловым спирт. Множественные отказы органов. Смерть наступила быстро.
Сухие, профессиональные слова растворяются в воздухе. Я их как будто со стороны слушаю и наблюдаю за всем так же.
Выходим из подвального помещения. Душно, оттягиваю край свитера и вдыхаю стылый воздух. Раз, два… Курить охота пипец…
Паша хлопает меня по плечу.
— Миш, держись. Уголовное дело завели, — говорит он тихо. — Палёный алкоголь, метанол. Проверят все точки, но… сам знаешь, такие дела редко до конца доводят. Потому что…
Это тоже я все знаю. Торчки пачками загибаются от непонятного пойла. Каждый день мы такие квартиры вскрываем. Это я тоже знаю, но… когда это происходит в твоей семье, ты начинаешь рыться в себе и винить себя же, что ты не увидел, не досмотрел, не помог.
Я молчу, потому что сказать нечего.
Сорвались и доигрались. А Вика осталась одна. Как ей сказать, что мамы больше нет? Что папы нет? Она ничего не поймет, но…
— Похороны, — выдавливаю я. — Надо организовать.
Паша кивает:
— Ребятам сообщу. Кремация?
— Нет, традиционно, — говорю я, не думая. — Пусть лежат вместе.
Домой еду, как в тумане, город мигает огнями, но я их не вижу. В голове какофония последних дней. Моя жизнь изменила свое направление на сто восемьдесят градусов. И так стремительно, что я не успеваю адаптироваться.
Я сжимаю руль, пока пальцы не хрустят. Вика… у нее теперь, получается, никого кроме меня нет.
В квартире меня ждёт Гуля, она в очередной раз без слов осталась с Викой, и я благодарен ей. И не знаю как с ней буду расплачиваться. Она столько времени угрохала на абсолютно незнакомого мужика.
Открываю дверь, и сразу слышу Викин смех, звонкий, как колокольчик, режет по сердцу. В зале Гуля на ковре, Вика рядом, они рисуют карандашами в альбоме. Гуля поднимает голову, её серые глаза ловят мои, и в них тревога отражается.
— Миш, что? — шепчет она, когда Вика отвлекается на мультик.
Я плюхаюсь на диван, будто из меня всю энергию высосали.
— Нашли их. Оба… — пропускаю слово.-- Отравились алкоголем. Дело завели, но… толк будет ли...
Гуля бледнеет, её пальцы сжимают фломастер, и она смотрит на Вику, которая малюет солнышко.
— Бедная малышка… — шепчет она, и её голос ломается. — Такая маленькая и…
— Друзья помогут с… всё организовать, а дальше разберемся. — бурчу я, тру лицо руками. Внутри кипит злость на себя, что не успел, не помог. И страх, что Вику заберут. — А еще вопросы с опекой. У малышки нет никого.
Вика вдруг бросает раскраску, её лицо меняется, будто тучка набежала.
— Мама… — хнычет она, теребя Потапыча. — Мамочка… — будто чувствует.
Она мотает головой, слёзы катятся по щёчкам, и я тянусь к ней, но она вырывается, прячется под стол, обнимая мишку. Истерика резко накатывает, как волна, она кричит, голосит, не подпуская меня. Вообще ни с того ни с сего началось. Пару минут назад все нормально было и вот…
Глава 21. Михаил
Я чувствую себя беспомощным, потому что ребенок совсем не поддается уговорам. И нервничаю… писец как нервничаю.
Гуля опускается на корточки, её голос мягкий, как шёпот ветра:
— Викусь, иди ко мне, жемчужинка.
Вика всхлипывает, ползёт к ней, и Гуля укачивает её на руках, шепча что-то ласковое. Вика затихает, но Гуля сама не сдерживается, слёзы текут по её щекам, она прижимает малышку, будто хочет защитить от всего мира. И тихо плачет, разделяя боль, которой это маленькое сердечко еще не понимает.
— Бедная, бедная кроха, — бормочет она, качая Вику. — Как же так…
Я сижу, глядя на них, и в груди рвётся что-то живое. Жалко…
Встаю и подхожу к ним, сажусь рядом на пол и обнимаю руками две хрупкие фигурки.
— Гуль, не надо. — шепчу.
Она смотрит на меня огромными серыми глазами полными слез.
— Жалко её, Миша. Такая маленькая, а уже сирота.
Я молчу, потому что она права. Все так и есть. Вика — сирота. И я не могу её бросить, хоть и боюсь, что не справлюсь. Гуля вытирает
