по-мужски аккуратно, но без уюта: ни цветов, ни статуэток или … каких-то приятных глазу мелочей, что создают уют. Похоже, тут только Миша и живет, делаю вывод. Женщины нет.
Если Вику придётся ему оставить, как он справится? Кто будет с ней играть, заплетать косички? Да с ребенком столько времени проводить нужно. Заниматься, играть, гулять. И дети часто болеют. Кто мужику больничный даст? Я хмурюсь, понимая какая перспектива вырисовывается.
— Пойдём, Викусь, руки мыть, и кушать пора, — говорю я, поднимаясь.
Мы идём в ванную, я держу её за руку, чтобы не шлёпнулась. Ванная строгая: мыло, шампунь, пара полотенец, всё на местах. Ни крема, ни духов — ничего женского. Похоже, тут правда только Миша. Я включаю воду, помогаю Вике намылить ладошки, а она хихикает, брызгая на Лялю.
— Викусь, Лялю не мочим, она же в платье! — смеюсь я, вытирая её руки.
— Ляля купаться хоцет, Гу-уля! — заявляет она, шмыгая носом.
Я качаю головой и веду её на кухню. Там тоже армейский порядок: пара кастрюль, сковородка, холодильник с магнитом сувенирным. Ни кружевных салфеток, ни вазочек. На плите стоит кастрюля с обычной варёной картошкой, хм, так не пойдет.
Я открываю холодильник: сливочное масло, пучок зелени, огурец, помидор, пачка сосисок. Ну, хоть что-то. Я кладу в кастрюльку кусок масла к горячей картошке, мелко режу зелень, посыпаю сверху. В тарелку нарезаю огурец и помидор — простой салатик, но для Вики сойдёт. Сосиску грею в микроволновке, пока Вика болтает Ляле про "вкусно будем кушать". Ставлю перед ней тарелку:
— Викусь, кушай, это тебе и Ляле, — подмигиваю я.
Она улыбается, тычет вилкой в картошку:
— Гу-уля, вкусно! Ляля тоже хоцет!
Я смеюсь, подыгрывая:
— Ляле оставим кусочек, но ты первая, ладно?
Пока она жуёт, я думаю, как не ожидала такого поворота. Когда услышала её плач через стенку, влетела к Мише, готовая разнести его за "издевательства". Думала, он урод, который мучает ребёнка. Полицию вызвала… помочь хотела, а получается, что только проблем добавила. Но… кто ж знал?
А Миша… не такой. Огромный с виду, но… первое впечатление обманчивое, да?
Телефон в кармане неожиданно пищит — сообщение. Я вздрагиваю, будто током шарахнуло, и достаю его. Открываю, и сердце падает в пятки.
“Не заставляй нас приезжать. Отдай все сама"
Пальцы леденеют, я убираю телефон. Страх сжимает грудь, как тогда, когда моя жизнь резко сменила курс. И я бегу и бегу… сколько времени уже… и сколько мне еще бегать?
Мой любимый дед сказал однажды: "Гуль, не сдавайся. Гариповы не сдаются" И вот, не сдаюсь я. Но я не железная. Боюсь. И я устала, адски! Ну сколько можно?!
Вика тянет меня за руку:
— Гу-уля, Ляля хоцет спать!
Я заставляю себя улыбнуться, отгоняя панику.
— Спать? Давай уложим, Викусь. Где её кроватка?
Она показывает на подушку, и мы "укладываем" Лялю, накрывая пледом. Вика напевает, и я подхватываю, чтобы успокоиться. Она такая улыбчивая, чистая. Как можно было её бросить?
Я думаю: "Нужно подальше от них держаться". Мой бэкграунд — мина, которая может рвануть. Если “доброжелатели” найдут меня, не хочу, чтобы Вика или Миша попали под удар. Они и так в беде — с пропавшими родителями, соцслужбами, которые, дышат Мише в затылок.
Я беру Вику за руку, помогая "заплести" Ляле косичку. Снимаю с волос заколку и закрепляю ее. Вика хихикает, называя меня "Гуля-фея", и тепло разливается по груди. Помогу немного и исчезну…
Глава 17. Михаил
Я стою в больничном коридоре, где воняет хлоркой и чем-то едким, от чего горло дерёт. Свет ламп бьёт по глазам, а внутри всё сжимается, как будто кулак в грудь засунули.
Врач, лысоватый мужик в мятом халате, смотрит на меня поверх очков, как на очередного родственника, который пришёл ныть.
— Женщина, о которой вы спрашивали, в реанимации, — говорит он, листая что-то в планшете. — Множественные травмы, переломы рёбер, повреждение головного мозга. Сейчас без сознания, на ИВЛ. Состояние тяжёлое, шансов мало. Вы её родственник? Она тут уже четвертый день и никто не интересовался ею.
Я мотаю головой, сглатывая неприятный, горьковатый ком в горле.
— Может быть… невестка. Не уверен. Надо посмотреть.
Он недовольно хмыкает, будто я его от важных дел отвлекаю.
— Хорошо. Вы тихо зайдёте, осмотрите её, потом поговорим. Только без эмоций, там оборудование, всё серьёзно. И лишних телодвижений там не нужно. Руками ничего не трогаем.
Я все это знаю бесспорно. К сожалению.
Он кивает на дверь реанимации, и я иду за ним, чувствуя, как ноги тяжелеют. Жутко, чёрт возьми.
Одно дело — вытаскивать людей из-под завалов на работе, когда ты в шлеме и адреналин глушит всё. Другое — вот так, в больнице, где тишина звенит в ушах, а ты боишься увидеть знакомое лицо.
Галя, хоть и жена моего сводного брата, но… всё же не чужая мне. Пусть Семен и придурок, но всё же…
Если это она там, под трубками… Что дальше делать?
В палате интенсивной терапии холодно, пахнет хлоркой. Кровать окружена мониторами, пикающими ровно, как метроном. Я подхожу ближе, и каждый шаг нелегко дается.
Первое, что вижу — волосы. Светлые, как у Викуши, аккуратной косой лежат на подушке, с тёмными пятнами. Сердце колотится, хочет выскочить. Я заставляю себя посмотреть на лицо, половина скрыта под кислородной маской, кожа бледная, синяки под глазами, впалые щеки.
Я вглядываюсь и… выдыхаю. Не Галя. Чёрт возьми, не она.
Вываливаюсь в коридор, где врач ждёт, скрестив руки.
— Не она, — говорю хрипло, чувствуя, как пот стекает по спине.
Он кивает, без удивления.
— Ну, это даже к лучшему. С такими травмами… — он пожимает плечами. — Лучше не находить своих, чем находить в таком виде.
Его цинизм бьёт, под дых, но я молчу. Врачи такие, привыкли. Им каждый день через это проходить. Да… даже в нашей работе не всегда новости хорошие сообщать приходится.
Я бурчу "спасибо" и иду к выходу. В коридоре плюхаюсь на стул, пластиковый, холодный. Голова чугунная, как после тяжелой смены. Одно дело, когда ты спасатель, врываешься, делаешь, что должен, и всё. Другое — когда ты по эту сторону, где ничего не можешь. Просто сидишь и ждёшь, пока судьба решает за тебя. Чёрт, это тяжело.
С родителями было по-другому. Звонок и сухой голос оповещающий об аварии. Потом опознание… все как в страшном сне.
Я достаю телефон, смотрю на время. Надо домой, к Вике. Гуля там с ней, и я надеюсь, что малышка не разнесла квартиру. Улыбаюсь
