криво, вспоминая, как она катала Лялю в коляске.
Но улыбка быстро гаснет. Если это не Галя, то где они с Семёном? И почему их квартира перевёрнута, как после обыска? Я тру лицо руками, пытаясь собрать мозги.
В машине набираю Пашу. Он берёт трубку после второго гудка.
— Ну, что там? — голос у него усталый.
Вкалывает мужик двадцать четыра на семь.
— Не Галя, — говорю я, глядя на дорогу. — В больнице другая женщина. Похожая, но не она.
— Хреново, но хоть не она, — отвечает он. — Новостей пока нет. Обзвонил пару мест, но тишина. Пепсы по злачным местам проехались, никого не видели и не слышали. Информаторы тоже.
— Чёрт, Паша, времени мало, — я сжимаю руль. — Если соцслужбы узнают, что ты утаил про Вику, тебе влетит. Выговор как минимум, а то и в личное дело. Не видать тебе повышения.
Он молчит секунду, потом хмыкает:
— Потому что, брат, это ты попросил. Другому бы отказал. Прорвёмся.
Я качаю головой, хоть он и не видит.
— Не могу тебя подставить, Паш. Если за пару дней не найду Семёна, сам пойду в опеку.
— Договорились, — отвечает он. — Держи в курсе.
Я кладу трубку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Паша — друг, рискует ради меня, прикрывает, пока я ищу этого придурка Семёна. Но сколько можно?
Дорога домой кажется длиннее, чем обычно. Город мигает огнями, а я ловлю себя на том, что думаю о Гуле. Она там, с Викой, и я ей благодарен, хоть и не сказал этого вслух, торопясь в больницу.
Она могла бы свалить, сказать, что у неё свои дела, но осталась. Боевая, но заботливая. И эти её глаза, серые, как будто в них что-то спрятано. Чёрт, Миша, не начинай. Но я ловлю себя на том, что думаю о ней всё чаще.
Паркуюсь у дома, проверяю карман — документы Вики на месте. Но внутри неспокойно. Если Семёна и Галю не найти, что дальше? Опека? Или… я сам? От этой мысли холод по спине. Я, одиночка, с ребёнком? Но Вика… она же не чужая. Я точно не смогу ее бросить.
Глава 18. Гуля
Жемчужинка устроилась на диване, прижавшись ко мне, её тёплая щёчка касается моей руки.
Да — да, Вика сегодня на меня своими бусинами так смотрит весь день, они как пуговки перламутровые что мне они жемчужинки напоминают. Ее глазки настолько открыто показывают свои эмоции, что даже слов не нужно, чтобы ее понять. У нее все во взгляде отражается.
Ляля зажата в её маленьких кулачках, а светлые волосики разметались по подушке.
Я тихонечко рассказываю сказку, свою, что выдумываю на ходу, про девочку-звёздочку, которая искала правильную дорогу в тёмном лесу.
Голос мой тихий, почти шёпот, чтобы не спугнуть сон, который уже трогает её ресницы.
— И звёздочка нашла домик, где её ждали, — шепчу я, поглаживая Вику по голове. — Там было тепло и уютно…
Она сопит, глазки закрываются, и вот она уже спит, такая маленькая, такая доверчивая. Нежность сплошная, как солнышко весеннее.
Я осторожно выбираюсь из-под её ручки, что лежит на моих коленях, поправляю плед, чтобы не замёрзла.
Сердце неистово сильно щемит — как можно такую бросить? Я встаю, стараясь не скрипеть половицами, и иду на кухню.
Миши ещё нет, и я решаю заварить себе чай. Хочется хоть на минуту выдохнуть, пока всё не завертелось снова.
Я ставлю чайник, нахожу заварку в жестяной банке — пахнет мятой и чем-то терпким. Пока вода греется, я прислоняюсь к столешнице, глядя в окно.
Город мигает огнями, а в голове крутится текст сообщения: «Не заставляй нас приезжать. Отдай всё сама». Выдыхаю тяжело.
Чёрт, я думала, что сбежала, спряталась, но они снова на хвосте. То чего они от меня хотят, никогда не получат. Это единственное, что осталось от деда. Память о нем. У меня все забрали и так!
Картина деда в тубусе под кроватью моя память, его душа, но для них просто деньги. Я сжимаю кулаки, отгоняя страх и чувство тотальной неспрведливости. Сколько можно?
Год уже бегаю по чужим городам и весям. Все забыто и оставлено в родном городе. У меня сейчас нет ни друзей, ни близких людей, к кому можно было бы прийти и голову на плечо положить. Пожаловаться, посмеяться, поделиться успехами или разделить печаль.
Хлопает входная дверь, и я вздрагиваю. Через мгновение на пороге кухни появляется Миша.
Лицо озадаченное, брови нахмурены, щетина кажется ещё темнее на усталой коже. Он молчит, бросает ключи на стол и плюхается на стул. Я смотрю на него, и внутри что-то ёкает.
— Нашёл маму Жемчужинки? — на автомате спрашиваю, разливая чай в кружку.
Он поднимает взгляд, хмурится:
— Жемчужинки?
Я улыбаюсь, кивая в сторону комнаты, где спит Вика.
— Ага. У неё глазки как жемчужинки — большие, кругленькие. И цвет такой… интересный, серо-голубой, как море.
Миша смотрит туда, где спит малышка, и уголки его губ чуть дёргаются — то ли улыбка, то ли ухмылка.
— Не Галя там, — говорит он глухо. — В больнице другая женщина. Похожая, но не она.
Он тянется к моей кружке, не замечая, что это мой чай, и делает глоток. Я улыбаюсь, но молчу. Бедный мужик столько стресса на него одного... Ставлю чайник снова, а сама сажусь напротив.
— Миш, у тебя скоро проблемы начнутся, — говорю тихо, глядя на его руки, которые сжимают кружку. — С Викой, с опекой.
Он вскидывает глаза, в них раздражение, но не на меня, на ситуацию.
— Да знаю я! — рявкает он, но тут же выдыхает, будто воздух из шарика выпустили. — Чёрт, Гуля, ума не приложу, что делать. Через три дня на работу. А Семён, придурок, как сквозь землю провалился. Его бы по притонам поискать, но с кем Вику оставить? А опека… Она что, не знаешь её, на пороге появится и заберёт её!
Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вика в детском доме — это кошмар.
— В детдоме плохо, Миш, — говорю я, глядя в стол. — Там обижают. Не все, но… хватает.
Он смотрит на меня, брови поднимаются.
— Ты-то откуда знаешь?
Я сглатываю, пальцы теребят край рукава. Не хотела говорить, но слова сами лезут.
— Была я там. В детском доме. Пару месяцев, пока дед в больнице лежал. Никого не было, чтобы забрать к себе на время. Там… — я качаю головой, отгоняя воспоминания. — Там холодно, Миш. Не только стены, но и люди. Вике там будет плохо.
Он молчит, смотрит на
