они направляются. Но Ингвар не отвечает, потому что он хотел узнать, могла ли она говорить на разных языках; и оказалось, что она могла говорить на латыни, по-немецки, по-датски и по-гардски (в других рукописях: по-гречески. – Г. Г.) и на многих других [языках], которые были в ходу на Аустрвеге»[206].
Ограничившись обобщающей информацией о множестве языков, которых он не называет, автор все же поименовывает четыре: латынь, немецкий, датский и гардский (т. е. язык Древней Руси).
Что касается первых двух языков, перечисленных здесь автором, то следует отметить, что их распространенность на территории Восточной Европы вызывает сомнения. Латынь, являвшаяся средством международного общения в Западной Европе в период Средневековья[207], никогда не играла такой роли на востоке. Еще меньшее распространение имел немецкий язык.
Сложен для интерпретации термин danskr (dönskr), который мной переведен как «датский». История развития значений этого слова такова, что для его понимания необходим более узкий, хронологически определенный контекст. Для периода XI–XII вв., характеризовавшегося сильным датским влиянием в Скандинавии, слово использовалось для обозначения общего для скандинавских народов языка[208]. По мере утраты Данией своей доминирующей роли и формирования отдельных национальных государств в Скандинавии термин сузил свое значение и стал означать собственно датский язык. Время, когда создавалась сага, приходится как раз на тот момент, когда без широкого контекста сложно однозначно интерпретировать слово danskr. Если автор саги ощущал перемену значения термина и архаизировал свой текст, тогда мы можем полагать, что он использовал термин для обозначения общего древнескандинавского языка, который был близок древнеисландскому. В этом случае можно считать, что в саге сохранилось свидетельство, характеризующее период интенсивных скандинавовосточноевропейских связей, одним из проявлений которых было распространение в Восточной Европе скандинавского языка.
Название последнего из перечисленных языков в рукописях вариативно. В основной рукописи А (середина XV в.) употреблен термин girszskr – «гардский». Однако в рукописях C и D, датирующихся рубежом XVII–XVIII вв., термин заменен на griskr – «греческий». Эта замена существенна: она может являться свидетельством того, как писец, написавший ту или иную рукопись, понимал сюжет саги, в котором Силькисив и ее государству отводится важное место. Когда, согласно саге, королева Силькисив задала свой вопрос незнакомцам, то логично предположить, что она сначала обратилась к ним на своем родном языке, а затем сделала попытку установить контакт и на других известных ей языках. Из этого можно заключить, что писец, употребивший в своем тексте слово «гардский», считал, что язык Древней Руси не был для королевы родным, но входил в число известных ей иноземных языков, на которых она могла разговаривать с людьми, проездом оказывавшимися в ее стране. Рукописи C и D едины в том, что используют другой термин: здесь одним из языков, известных и неродных королеве, является не «гардский», а греческий[209]. Замена термина в более поздних рукописях свидетельствует о том, что, во‑первых, писцы рассматривали Византию как одно из государств Восточного Пути и, во‑вторых, их представления о том, где могло располагаться описанное в саге государство Силькисив, были несколько иными, чем в XV в. Возможно, что они рассматривали Восточную Европу, в частности Русь, как место пребывания этой героини.
Сообщение саги, включенное в экспозиции к рассказам об Ингваре и Свейне, о том, что на Руси существовала определенная система языковой подготовки людей, которые предполагали пробыть там некоторое время или намеревались осуществить какое-либо путешествие по ее территории и прилегающим к ней регионам, уникально. Других данных, подтверждающих достоверность этой информации, ни в русских, ни в западноевропейских источниках, рассказывающих о языковой практике XI в., не содержится. В то же время вопрос о языке как средстве установления контактов между участниками походов и населением тех мест, где они оказывались, неоднократно поднимается в саге. Можно полагать, что упоминание о том, что герои получили навык общения на разных языках, распространенных вдоль реки, по которой проходил маршрут, было сделано не только для того, чтобы сообщить интересные сведения. Скорее, эта тема была существенна для произведения в целом[210].
Благословение отряда епископом перед началом похода
Последний сюжетообразующий мотив, относящийся к экспозиции, включает упоминание о действиях епископа перед отправкой отряда в путь (рис. 6). В Походе Ингвара отмечено, что роль епископа в подготовке экспедиции ограничивалась тем, что он освятил для Ингвара боевой топор и кремни. Судя по контексту, не предполагалось, чтобы епископ, совершив церемонию, ехал вместе с ними.
Рис. 6. Епископ всходит на корабль. Миниатюра XIII в. Публикуется по: Henrīku Lüvimaa kroonīka / Enn Tarvel. Tallinn, 1982. S. 72
Присутствие епископа в Походе Свейна обусловлено сюжетом, поскольку цель поездки Свейна на Русь заключалась в крещении страны Силькисив по ее просьбе, которую она передала с оставшимися в живых после эпидемии участниками похода Ингвара. Свейн взял с собой из Швеции в поход большое количество наставников, т. е., очевидно, священников и миссионеров, среди которых высшим был епископ Родгейр.
Церемония гадания, описанная в Походе Свейна, должна была определить, следует ли епископу присоединиться к отряду, т. е. будет ли достигнута поставленная задача. Его участие в походе автор саги ставит в зависимость от Высшей воли: «Епископ трижды освятил жеребии и трижды бросил жребий, и каждый раз жребий показывал, что Бог желал, чтобы он ехал. Епископ сказал тогда, что он с радостью поедет». Согласно сюжету, Родгейру действительно удалось наставить на путь истинной веры королеву, обратить в христианство весь ее народ, а затем построить церкви.
Сопоставление сюжетообразующих мотивов, составляющих экспозицию двух частей саги, позволяет отметить их структурное единство и явную зависимость одного текста от другого. Прием параллелизма как один из методов работы автора Пролога, отмеченный ранее при рассмотрении биографий Эймунда и Ингвара, использован и при создании экспозиций к обеим главным сюжетным линиям саги. Введение к походу Свейна, однако, не является простым повторением того, что было написано раньше в связи с рассказом об Ингваре: оно сохраняет основные темы, но существенно переработано в соответствии с содержанием этой части саги.
Поход Ингвара
Краткое содержание
Описание похода большого отряда свеев под предводительством знатного хёвдинга Ингвара, начавшийся на Руси и трагически завершившийся где-то на востоке, – основная сюжетная линия произведения, давшая ему название. Этот рассказ саги, составляющий ее центральную часть, в первую очередь привлек внимание исследователей благодаря его сопоставимости с материалом, представленным руническими надписями на «камнях Ингвара»[211]. Содержание данной части произведения – это соединение отдельных эпизодов или сцен, и в этом случае следует говорить именно об эпизодах и сценах, нежели о мотивах, обсуждавшихся в Прологе, рассмотренном ранее, поскольку завершение большинства из них в тексте маркировано специальной оговоркой.
И‑1[212]: Встреча с великаном[213].
Ингвар распоряжается, чтобы никто из его людей без разрешения не сходил с корабля на землю под страхом сурового наказания. Однако исландец Кетиль, стоявший на страже
