Моряки действовали в тот раз скорее как самостоятельная партизанская группа, чем как подразделение регулярной армии, на что и было указано Потапову. Но смелый рейд, предпринятый на свой страх и риск, нанес врагу немалый урон, и мы представили отличившихся к награде.
Весь состав штаба и политотдела дивизии почти непрерывно находился на переднем крае, на тех участках, где бойцам приходилось особенно трудно. Это было необходимой в той обстановке помощью и поддержкой командирам и политработникам батальонов, рот, батарей.
Однажды противник потеснил батальон 161–го полка. Положение на этом участке стало тревожным, и туда следовало немедленно кого‑то послать. Но кого? На КП не оставалось ни одного офицера, без которого можно было бы обойтись.
Как раз в этот момент в дивизию прибыл начальник оргинструкторского отделения политотдела армии старший батальонный комиссар Георгий Александрович Бойко. Мне, понятно, не полагалось им распоряжаться. Но с Бойко мы были старые знакомые —в свое время вместе служили в 58–й стрелковой дивизии. Я знал его как человека решительного, храброго и потому просто по–товарищески попросил поехать в батальон, объяснив в двух словах обстановку.
Прошло часа два, и из полка доложили, что батальон удерживает прежний рубеж, а Бойко тяжело ранен. Как выяснилось, он, прибыв на место, сам повел роту в контратаку, которая и обеспечила перелом в ходе боя. Ранило его осколком мины, а сверх того еще и пулей. У нас в медсанбате работал тогда одесский профессор-хирург. Я соединился с ним и попросил лично заняться старшим батальонным комиссаром. К вечеру стало известно, что жизнь отважного политработника спасена.
Противник продолжал подтягивать к осажденной Одессе свежие части, и общее соотношение сил становилось все более неблагоприятным для нас. Мы имели очень мало авиации и танков, значительно уступали врагу в численности артиллерии. Все острее ощущался и недостаток боеприпасов, которые теперь могли доставляться в Одессу только морем. Несмотря на это, наша оборона оставалась предельно активной. На каждое движение неприятеля, на любую его попытку потеснить нас мы отвечали контратаками. Только так и можно было удерживать свои рубежи. Но день ото дня росли наши потери.
Вечером 22 августа мне доложили, что в трех батальонах 241–го полка осталось в строю 260 человек.
Особенно тяжелы и практически невосполнимы в тогдашних одесских условиях были потери в командном составе. 23 августа увезли в госпиталь тяжело раненного командира 161–го полка Сергея Ивановича Сереброва. Вслед за ним там же оказался командир 90–го полка Михаил Степанович Соколов. Выбыл по ранению и начальник штаба дивизии Иван Иванович Чиннов, находившийся почти все время непосредственно в частях.
Обстановка на фронте не позволяла ни мне, ни комиссару отлучиться в город, чтобы навестить раненых товарищей. Мы послали им коллективное письмо от штаба и политотдела, в котором сообщали, что дивизия не отошла ни на шаг, по–прежнему прочно удерживает свой рубеж и‘ уничтожила в боях 23 — 26 августа несколько тысяч фашистов. Написали мы раненым командирам и о том, что они представлены к боевым наградам.
На должность командира 161–го полка штаб армии прислал другого офицера. Уже его звание — капитан — говорило о том, как трудно стало в армии с командными кадрами. И сразу почувствовалось, что должность новичку не по плечу. При очередном нажиме врага — это было 28 августа — новый командир, хотя он и находился безотлучно на полковом КП, по существу, выпустил из своих рук управление боем. В результате нарушился стык с соседом, и это дорого нам обошлось: противник захватил хутора Октябрь и Важный.
Командарм Софронов срочно прислал из своего резерва 800 бойцов кавполка на автомашинах. Присоединив к ним наш разведбатальон и одну противотанковую батарею, мы уже в темноте нанесли этим отрядом контрудар и снова заняли оставленные днем населенные пункты, взяв пленных и трофеи.
Однако закрепить этот успех командир 161–го полка не сумел, и на следующий день опять пришлось выручать его всеми нашими резервными силами. Разведбатальои старшего лейтенанта Долгого, отличившийся уже во многих боях, снова помог восстановить положение ценою больших потерь в людях и технике. Подбитыми оказались последние его танкетки. А сам Долгий был тйжело ранен.
В тот же день я настоял на замене командира полка. Назначили майора Николая Михайловича Толстикова. Он провел всю ночь в подразделениях, знакомясь с людьми и обстановкой. А утром его ждало первое серьезное боевое испытание.
Сперва противник предпринял атаку на участке 241–го полка, но, отброшенный огнем нашей артиллерии, направил следующие удары против 161–го. Около полудня Толстиков доложил, что враг окружает его командный пункт. На поддержку этого полка была переключена вся артиллерия дивизии. К Толстикову отправились начальник оперативного отделения штадива капитан Василий Павлович Сахаров и два инструктора политотдела.
После ранения майора Чиннова капитан Сахаров (как и некоторое время до прихода Чиннова) исполнял обязанности начальника штаба дивизии. И так же, как Чиннову, ему часто приходилось лично обеспечивать ликвидацию очередного прорыва противника. Дважды за последние дни он возглавлял резервные подразделения, силами которых выправлялось положение на участке 241–го полка. А теперь у нас и резерва‑то не было. Посылая начальника штаба в 161–й полк, я стремился хотя бы морально поддержать молодого командира.
И полк выстоял, отбил вражеские атаки. Существенно помогли ему в этот день флотские артиллеристы — и береговые, и корабельные. Теперь они вели огонь уже не по площадям, как в первое время, а по данным своих корректировочных постов, вынесенных на передний край обороны.
Заканчивался август. В последних его числах самым напряженным сделался участок 90–го полка. В ночь на 30–е и весь день бои были такими кровопролитными, что пополнение в триста человек, присланное штабом армии, едва компенсировало потери одних суток.
Мне трудно найти слова,, чтобы по достоинству оценить героическую стойкость наших полков и батальонов. Растянутые тонкой цепочкой, позади которой зачастую не было никаких резервов, они мужественно отбивали беспрерывные атаки фашистских частей, все время получавших подкрепления.
К концу. августа, как установила, разведка, против 95–й дивизии действовали части семи. неприятельских дивизий. Силы — что и говорить! — весьма неравные. Однако, несмотря на огромный численный перевес, врагу не удавалось реализовать свои планы. Пленные офицеры показывали, что в 3–й пехотной дивизии снова побывал Антонеску, который сместил ряд командиров и опять потребовал решительного наступления. А один пленный заявил: «У вас скоро не станет снарядов, а у нас людей». Со снарядами действительно было туго, но страх перед нашей артиллерией во вражеском стане все возрастал.
Вся наша артиллерия под Одессой, включая и корабельную, была собрана теперь в единый кулак с централизованным управлением. Командующий артиллерией Приморской армии полковник Николай Кирьякович Рыжи мог, если это требовалось, сосредоточить на участке фронта шириною в 2–3 километра огонь трех десятков батарей.
Артиллерия оставалась в большинстве случаев единственным средством поддержки нашей пехоты и тогда, когда нажимал враг, и тогда, когда мы сами его атаковали. На авиацию рассчитывать особенно не приходилось: ее в Одессе было слишком мало. Но, когда фашистские бомбардировщики не угрожали городу, наши «ястребки» использовались для штурмовки вражеских наземных войск с бреющего полета. И с некоторых пор я, как и другие командиры дивизий, получил прямую связь с командующим ВВС' оборонительного района. Это помогало, если самолеты вообще могли быть нам выделены, быстрее вызвать их на поле боя.
Первые сентябрьские бои так же упорны, как последние августовские. Полки 6–й румынской дивизии, только что прибывшей на фронт, наносят удар в стык наших поредевших 161–го и 90–го полков. Из обоих просят помощи, но резервов нет ни у меня, ни у командарма. Выручают артиллеристы. Три дивизиона флотской береговой артиллерии и три дивизиона армейской накрывают сосредоточенным огнем скопление вражеских войск вблизи хутора Важный. Там поднялся такой дым, что начинают жаловаться корректировщики: им ничего не видно. Помогла нам в этот раз и авиация.
После двух заходов истребителей на штурмовку противник окончательно прекращает атаки.
А перед тем кое–где приходилось отбиваться и штыком. И так уж повелось под Одессой, что на самых опасных участках вырываются вперед командиры, в том числе и старшие, которым, вообще‑то, положено находиться совсем в другом месте.
В разгар боя начальник штаба 241–го полка темпераментный майор Амбиос Кургинян вскочил в машину с зенитно–пулеметной установкой, вывел ее на выгодную позицию и шквальным огнем прижал к земле ринувшихся к нашим траншеям румын. Их атака захлебнулась. Но по тому месту, где появилась машина, ударила неприятельская батарея, и Кургиняна тяжело ранило. В те же часы выбыл из строя майор Опарин, принявший после ранения Соколова 90–й полк. Командовать им ему довелось лишь несколько дней.
