Подумай хорошенько! Это ведь у тебя еще только срочная служба кончается, а впереди жизнь. Длинная жизнь. Мы ведь можем помочь тебе после службы поступить, хочешь, в военное училище, хочешь, в хороший ВУЗ… И дальше помогать будем…
Белаш поторопился высказать благодарность:
– Спасибо, конечно, но…
Морозов прервал его:
– А будешь дурачка из себя корчить, не станешь сотрудничать, так одни проблемы поимеешь… Ты форму на сход подготовил?
Белаш ничего не ответил, и особист продолжил:
– Наверное, клешами обзавелся? Каблуки набил. Тельник и бушлат у тебя совершенно новые. Откуда, кстати, если последний тельник тебе год назад давали, а бушлат – полтора? Может быть, купил? Когда, где, за сколько? Ты их в продаже-то видел? Когда, в какой магазин тебя за ними отпускали?
Да, тельник, хотя вещь и недорогая, а в магазине не купишь – можно только в положенное время вещевым аттестатом получить. И с хромачами, с бушлатом – та же история. Да и денег у матроса лишних нет. Проще забрать перед сходом аттестат у молодых матросов, которым новые вещи все равно ни к чему: им ни увольнение, ни, тем более, отпуск не светят. А подойдет их черед увольняться, также заберут новый аттестат у следующего поколения молодежи.
Морозов усмехнулся:
– Тебя ведь по приказу, когда можно уволить, с корабля отпустить? Даже 31 декабря. Без пятнадцати минут двенадцать. Будешь на голом пирсе Новый год встречать. Никакой аккорд не поможет!
А Белаш как раз думал об аккорде. Есть такая традиция – увольняемые в запас договариваются с командованием и берутся за какую-то тяжелую работу – котел чистят или цистерны. Причем честно, без привлечения молодых все делают. За это сходят с корабля первыми. Но в данном случае Белашу на такой «договор» рассчитывать не приходилось. Если Морозов захочет уволить Белаша под Новый год, то даже и командир корабля с особистом из-за такой мелочи спорить не станет.
– Но зачем тебе наказания? – вдруг смягчился Морозов. – Будешь сотрудничать, и все у тебя по-человечески пойдет. Не хочешь вступать в партию, так мы тебе в другом поможем. Потребуется, например, тебе хорошую характеристику в институт получить, ну и получишь.
Сердце Белаша екнуло. Вот что этот гад напоследок оставил. Значит, не случайно при их первой встрече особист обронил: «Дадим тебе партийную рекомендацию. Вступишь потом на заводе, на стройке… в институте…» В институте… Морозов знает свое дело. Давит туда, куда следует давить. Как будто клешней защемил и крутит, вертит, чтоб было больнее. Белашу нужна характеристика. Без нее Вадиму будет очень сложно осуществить задуманное. Но он продолжал молчать, он научился терпеть.
Особист, однако, больше не наседал. Усмехнувшись, отпустил его:
– Иди и еще раз хорошенько подумай. Я тебя вызову. Только не разочаровывай меня больше.
И вот вызвал. Это будет их третья встреча. И теперь не отбрешешься. Или Белаш начнет сотрудничать с Морозовым, или тот начнет превращать последние дни Вадима на корабле в ад, и к тому же постарается испоганить все его гражданские планы.
Белаш неспеша доел, допил компот. В кубрик влетел Слепа:
– Отпустил дежурный на пятнадцать минут!
Рассыльный молча принялся за «чифан». Он ничего не сказал Вадиму, так как уже сделал свое дело: доложил Морозову, что передал «приглашение». Хочешь не хочешь, а идти придется.
Белаш встал из-за бака, посмотрел на Пасько, выуживающего ложкой из чайника разбухшие компотные абрикосины. Тот все понял:
– Пойдешь?
– Пойду.
Не успел Вадим и шага сделать, как по трансляции объявили:
– «Новому дежурству и вахте построиться для развода на юте…»
И тут же из кубрика второй башни выглянул дневальный:
– Белаш, к телефону!
Непонятно почему, но у дальномерщиков-визирщиков не было в кубрике телефона, а у вот у комендоров был. Поэтому для того, чтобы поговорить с каким-нибудь постом на корабле, матросам носовой группы управления всегда приходилось ходить к соседям.
Вадим взял трубку и услышал:
– Белаш? Это дежурный по кораблю. Заболел ютовый. Срочно подменить!
В другое время Вадим изматерился бы. И так стоят на вахте сутки через двое, а то и сутки через сутки. И тут еще вне очереди. Но сейчас Белаш очень обрадовался. Однако, вернувшись в кубрик, спокойно кивнул Слепе:
– Если Морозов снова за мной пошлет, скажи – я на вахте… Зайду к нему завтра, как сменюсь…
– А картошечка? – жалобно чуть ли не простонал опустошивший свою миску Шуша. Он, видимо, предвкушал дополнительный, вкусный «чифан», который «жители» КДП собирались приготовить после ужина.
– Тоже завтра, – кивнул Вадим и стал собираться на вахту.
«Сердца матросские нежности полны»
Темнов был очень доволен тем, что корабль просто перейдет из Владивостока в Совгавань и все обойдется без стрельб. Поужинав и решив дописать письмо, Олег уселся, устроился на маленьком трапике под иллюминатором между рундуков. Рука было сразу потянулась к нагрудному карману, к книжке «Боевой номер», за калькой-обложкой которой лежал свившийся колечком черный волосок. Но Темнов остановил себя и полез в брючный карман, вытащил немного помявшийся листок бумаги. Положив его на крышку рундука, разгладил ладонью и прочитал про себя ранее написанное:
«Привет!
У меня все хорошо. А по поводу нашего разговора вот что я решил…»
Все было не важно в этом письме. Можно написать дальше хоть про погоду, хоть про «чифан», хоть про то, что снова вышли в море. Все было не важно, кроме одного-единственного слова. Среди любых фраз он должен вставить несколько букв, которые изменят его жизнь. Всю его жизнь.
Олег сжал в кулаке авторучку. Его никто не заставлял. Он мог дописать начатое, а мог не дописать, мог вложить листок бумаги в конверт, а мог выбросить его за борт. Это письмо, как затяжной выстрел. В его руках. Только от него зависело – выстрелит оно или нет. За Темнова никто не решит: ни Карман, ни Гриф, ни командир башни, ни комдив. Все нужно решать самому.
Отодвинув бумагу в сторону, он все-таки достал из нагрудного кармана книжку «Боевой номер», взял черный волосок пальцами обоих рук, потянул: не распрямляется и не рвется. Выпустил один кончик, и снова перед ним было колечко. Олег провел волоском по щеке. Потянул носом, пытаясь найти, уловить знакомый аромат.
Подумав о женщине, Олег вспомнил Аленку, которая обещала его ждать. Сначала письма от нее приходили каждую неделю. И еще открытки: ко дню рождения, к Новому году, к Первому мая – празднику весны и труда. А потом весточки от Аленки стали поступать все реже и реже: раз в две-три недели, раз
