ещё привёл туда нашу дочь, Василевский,
— Элеонора…
— Я завтра же отправлюсь в суд и потребую, чтоб на тебя выписали охранный ордер. Чтоб ты близко не подходил к нашему ребёнку! Нет, я лучше подам на лишение тебя отцовских прав. Да, это будет правильно!
— Дай мне сказать!
— Лучше бы ты сдох, Василевский. Играть моими чувствами… Я ведь сегодня первый раз почувствовала, что может быть ты говорил правду, когда рассказывал, что это не то, что я подумала.
— Элеонора…
— Никогда больше не приходи сюда, Василевский. Я тебе не мишленовская звезда, чтоб украшать твою ширинку. Кстати, её ты уже потерял навсегда. В смысле — звезду.
— Да послушай ты меня! — Василевский стукнул рукой по столу — Дай мне хоть слово вставить.
Мне было плевать на его стуки, хлопки и слова, которые он пытался вставить:
— Как странно, Иван, да? Та же тётя и тоже на десерт к твоему столу. Тебе не кажется это странным, муж?
— Нет, нисколько. Случаются в жизни совпадения, что тут такого.
Я держала руки у висков, сжимала голову, не понимая как и что делать дальше. Я же только что собиралась поверить мужу. Подняла на него глаза, буквально впилась в него глазами, прошипела:
— Ты больше не получишь Машу.
— Это с хрена ли?! Я люблю свою дочь.
— И я люблю. Я мать и не позволю присутствовать ребёнку с твоими распутными женщинами.
— Ты всё не так поняла. Элеонора, это какое то роковое наслоение. Всё не так.
— Что? Опять? Что же я такая непонятливая то, Василевский? Ничего, развод не за горами, найдёшь потом понятливую.
Уже хотела идти в дом, сказать тётушке чтобы гнала его, но тут нам пороге появилась Маша. Она стояла на новом крылечке вытянув шейку и смотрела на наш начинающийся скандал:
— Папа, папочка! — она со всех ног бежала к отцу, он поймал её на руки, вжался лицом в волосы, кружил её, обнимал.
Дочка держала его лицо ручонками, заглядывала в глаза, скороговоркой шептала, уговаривала:
— Папочка, ты же больше не уедешь, мы сегодня так весело гуляли
— Машенька, ещё немного поживёте у тёти Тани и поедем домой.
Я отошла от них, стояла возле крыльца, опиралась спиной на стену дома. У меня слёзы солёными ручьями разъедали щёки. Что же с нами сделал этот гад! Ненавижу его. Моя дочка так любит его, он ведь и вправду как отец просто золотой. Только где гарантия, что когда он сойдётся со своей Лилей, у него появится другой ребёнок, он не плюнет на меня и на Машу.
Моя девочка будет подрастать, начнёт понимать что происходит. Как же ей будет горько потом, когда она на своей шкурке поймёт, что не нужна папе с появлением другого ребёнка. Нет, я не дам дочке пройти через эту боль. Пусть лучше сейчас забудет про этого лжеца. Ей так легче будет. Переплачет, забудет и всё. Надо только, чтоб этот гад не приезжал сюда. Как ему это втолковать, он же будет всё равно приператься.
Маша крепко держала его за шею, а Василевский и рад был. Ходил с дочкой на руках по саду, доставал ей с верхних веток поспевшие яблоки. Я молча смотрела за этим спектаклем. Меня подбешивало: Иван убеждённо рассказывал Маше как они будут ходить на все спектакли с сентября, как только театр возобновит свои спектакли после летних каникул, Маша растопырив ушки слушала.
Я подошла, сцепив зубы молча встала перед ними, сложив руки на груди.
Маша тревожно посмотрела на меня, в её глазёнках блеснули злые слёзы.
Она теснее прижалась к отцу:
— Папа, ты же не уедешь?
— Машенька, уеду, а завтра приеду снова.
— Ты правда приедешь?
— Конечно. А как же. Я ведь тебя люблю.
— Даже если мама тебе не разрешит?
— Я буду непослушником и всё равно приеду. Беги, играй.
Иван поцеловал дочурку, та нехотя слезла с его рук, обиженно посмотрела на меня, пошла в дом.
Муж повернулся ко мне, а я как с цепи сорвалась. Оглянувшись на Машу, не слышит ли, зашипела мужу в лицо:
— Да ты задолбал меня, Василевский! Ставишь меня на амбразуру. Таким хорошим волшебником перед Машей хвостом крутишь. Доченька, люблю тебя. Приеду, будем вместе, — меня уже душили слёзы: — На что надеешься? Сойдёшься со своей ведьмой и будешь дальше мотать душу дочке своими наездами? Ни одна баба не потерпит в молодой семье чужого ребёнка от бывшей. Если и стерпит, то будет тихо ненавидеть, глядя в спину малышу.
— Ну, во первых Машу я люблю больше жизни….
Договорить ему я не дала:
— Любить надо было, когда ногу задирал на другую бабу и гнать ее, когда эта шмара без моего разрешения подошла к моему ребёнку!
— А что такого, что женщина, даже мне мало знакомая, решила приласкать ребёнка?
Я вцепилась ногтями ему в рожу. Чувствовала, как хрустит его кожа у меня под ногтями, он от неожиданности мотнул головой, я пыталась укусить его за шею, рычала:
— Урод, дебила клок! А если бы эта тварь насыпала отравы твоей дочке в тот чёртов горячий шоколад, бросила бы туда какую нибудь таблетку и всё — нет ребёнка! Пока скорая, туда сюда, никто бы не знал, от чего спасать.
— Ты совсем рехнулась, — он оторвал мои руки от себя, у него вся физиономия была расцарапана, он попытался меня взять за руки, я со всего маха боднула его головой в подбородок:
— Не подходи ко мне, урод! Завтра поеду в полицию, напишу заявление и тебе не поздоровится. Я потребую охранный ордер и лишения тебя отцовских прав.
— Элеонора, ты по-настоящему спятила. Кто собирался отравить твоего ребёнка? Что ты придумала?
— А, Маша уже стала моим ребёнком, а не нашим?
— Чего ты цепляешься к словам?
— Того! Если тварь по имени Лиля решит выйти за тебя, то алименты и присутствие в её жизни Маши ей не нужны. Может, сцепит зубы и будет терпеть, а может и нет! Сколько таких случаев. Добром прошу, Василевский, просто убирайся нафиг из нашей жизни.
— Сядь! — рявкнул на меня муж, — Сядь, сказал!
Я стояла набычившись, он протянул руку, я оскалилась:
— Дотронешься, убью.
Ну не козлина?
Разве можно так женщине нервы мотать. Сядь, объясни, расскажи всё толком.
Нет же, только топит
