Читаем без скачивания Не измени себе - Алексей Першин

— И Женя поверила?

— А что ей оставалось? Девчонка же… А слухов вон сколько!

— Но дирекция техникума? Может быть, с их стороны были какие-то обидные намеки?

— Проверяли. К Жене в техникуме относились хорошо. Ведь формально отец ее, Кондрат Пухов, не был раскулачен, его даже не лишили избирательских прав. Директор техникума, оказывается, лично знавал деда Жени по матери — Галактиона Алексеевича Турищева, который был известным революционером.

Борис решил, что ослышался.

— Революционером?!

— Вот-вот, и я не поверил. Сделал запрос. Подтвердилось. Турищев — левый эсер, в революционерах с молодых лет.

— Час от часу не легче! А знает ли Женя?

— Если и знала, могла скрывать. Эсер же… и потом… Турищевы — дворянского рода.

Дроздов едва не расхохотался: вокзальная воровка — внучка дворянина, революционера…

— Вот такие дела, Дроздов… Но это еще не все. Знаешь, какую месть придумал Роман?

— Что такое?! — насторожился Борис.

— Сначала опозорил сестру самим участием в воровских делах, а потом начал склонять Женю к сожительству — не родной же брат. На самое дно тянул.

— Ах, подлец!

Бориса вдруг ожгла тревожная мысль: Ильин на тот свет отправился, но Роман-то жив.

— А где гарантия, что Роман не сведет счеты с Женей? — спросил он Головастова.

Виктор Семенович положил руку на плечо Бориса, слегка встряхнул его.

— Не надо волноваться. Больницу мы держим под строгим наблюдением. Хотя людей у нас, конечно, маловато. Голод, просто голод на работников. Опираемся на массы, на вас, рабочих. Это и политически правильно, и польза, как видишь, немалая, если взять, к примеру, твою роль.

Борис махнул рукой.

— Что я?

Головастов улыбнулся.

— Полагаю, что не выдам служебной тайны… Ты у нас не один, Дроздов. Наших помощников среди рабочих становится все больше. Без них, поверь, мы бы и десятой доли не сделали, не такая это простая штука — бороться с деклассированными элементами.

Глава пятая

Оправдает ли надежды?

Кондрат Пухов родился не в бедной семье, но и богатой ее нельзя было назвать. И все-таки женихом он был завидным. Высокий, широкоплечий, лицом пригож, плясун первый, и в играх отличался, и до веселья охоч, нахрапистый. Не одна девка сохла по нему в Мазине, а уж он не проходил мимо, если ему не отказывали. За что был бит неоднократно кольями.

Наверное, нагулявшись вволю, Кондрат женился бы на красивой, из справного дома, девахе, которая нарожала бы ему дюжину ребят, и тем продолжил бы крестьянский род Пуховых.

Но суждено было случиться в его жизни другому. Повстречалась Кондрату ягодка совсем с другого поля. Звали ее Софьей. Отец Софьи Галактион Алексеевич Турищев владел богатым магазином и, по слухам, кое-что скопил для дочери. Девушка была хороша собой, к тому же получила столичное образование. Одним словом — барышня и не чета Кондрату, окончившему три класса церковноприходской школы «да четвертый коридор».

Увидел он ее впервые в уездном городе в базарный день. Возможно, если бы не особые обстоятельства, Софья бы и не заметила Кондрата, хотя и глазел он на нее, не отрываясь, и волочился битый час следом. Взгляд Софьи проходил как бы сквозь него, Кондрата. Одета она была в тот день в ситцевое платье с кружевом, соломенная шляпа с голубой, в тон платью и глазам, лентой, закрывала от солнца смуглое лицо, но глаза, несмотря на тень, яркие и притягательные, смущали, как заметил Кондрат, не одного его. Волосы, золотистые, легкие, выбивались густыми вьющимися прядями из-под шляпы, по девушка не могла их поправить: одна рука у нее была на перевязи, а в другой — легкая корзиночка с покупками. Сопровождала ее тихая немолодая женщина.

Они уже собирались уходить и продвигались мимо скотного ряда, когда у двух мужиков, передающих из полы в полу повод проданного быка, бык этот вырвался и, разметая все на своем пути, ринулся наутек. Бык летел прямо на Софью, а она, как завороженная, не могла сдвинуться с места, с ужасом глядела, загораживая корзинкой забинтованную руку.

Кондрат бросился к быку наперерез, схватил за рога, повис и, когда бык остановился, рванул к земле его голову и резко крутанул. Бык, взревев, упал.

Софья в обмороке лежала на земле, подвернув больную руку. Вокруг нее хлопотала та самая женщина. Кондрат, обтерев о штаны руки, подошел и, как хрупкую драгоценность, поднял Софью и понес к пролетке. Женщина помогла усадить Софью на подушки.

Софья пришла в себя еще в дороге, поблагодарила его улыбкой. Кондрат проводил ее до самого дома, помог сойти с пролетки и теперь, помогая, обнял ее за талию вроде бы ненароком. Его пригласили в дом, угостили чаем. Узнав, что он мазинский, просили приходить, не стесняться, по-соседски.

Не надо было упрашивать Кондрата — он был на седьмом небе от такого приглашения…

А через три-четыре встречи у Софьи пошла голова кругом, и она влюбленно представляла Кондрата своим знакомым:

— Мой самородок!

Отца удивила увлеченность дочери, но втайне он тому обрадовался. Социалист-революционер по убеждениям, Галактион Алексеевич давно уже поселился в Подмосковье и по заданию своего партийного центра занялся торговлей — партия эсеров нуждалась в деньгах. Турищев поставил дело на широкую ногу. Он и свой центр, не обижал, и дочь не забывал, хотя жила она в Петербурге вместе с дедом и бабушкой, души не чаявшими в единственной внучке.

Эти люди хотя и не принадлежали к высшему свету, тем не менее имели довольно широкие связи, которые помогли дать внучке блестящее по тем временам образование. И дед и бабушка постоянно давали Соне понять, как не правы ее родители, связавшие свою судьбу с преступным миром революционеров, из-за чего и оказались в Сибири. Из Сибири мать Сони не возвратилась — умерла от чахотки, и потому отца Сони, зятя, в этом доме не любили. Тем не менее хлопотами деда срок наказания Галактиону Турищеву сократили наполовину и разрешили поселиться в Московской губернии.

У Сони с детских лет были два учителя: один из них француз по национальности (он владел и английским), а другой, русский, учил ее немецкому языку. К тайному огорчению бабушки, особое пристрастие Сонечка проявила к немецкому и увлекалась в основном немецкой литературой.

— И что ты, Сонечка, нашла в этом солдафонском языке? — сетовала бабушка, говорившая больше по-французски, чем на родном русском.

А увлечение Софьи объяснялось причинами весьма простыми: учитель немецкого языка, студент Станислав Александрович Полонский, с восторгом рассказывал Соне о ее отце Галактионе Алексеевиче, убеждения которого он разделял. Он же и внушил девочке самую горячую любовь к отцу, о котором в доме деда запрещено было упоминать. Любовь эта разрасталась по мере того, как строжали запреты. Отец в глазах Сони из «каторжника и преступника», как именовали его дед и бабушка, вырос в героя, жизни своей не жалевшего для счастья народа.

Именно Полонский устроил приезд Галактиона Алексеевича в Петербург, хотя бывшему политзаключенному показываться в столице было строжайше запрещено. В то время Соня заканчивала гимназию. Она-то, эта встреча, и определила всю ее дальнейшую жизнь. Целый месяц тайно отец и дочь встречались почти каждый день, оба были счастливы. На хорошо подготовленную почву легли слова Галактиона Алексеевича. Именно в это время Соней было решено, что она пойдет на Бестужевские курсы.

Конечно, ее душевное смятение не осталось незамеченным. Бабушка заподозрила: уж не влюбилась ли внучка в Стасика? И она была не так далека от истины. Станислава Александровича Соня обожала, но ее обожание было совсем другого рода. И все же бабушка снисходительно посмеивалась: она в незабвенной юности тоже трепетала перед красавцем учителем, правда, французского языка. Снисходительность ее объяснялась и твердой уверенностью в благородстве и высокой порядочности Станислава.

По мнению деда и бабушки, все бы у Сонечки было хорошо, то есть жизнь бы ее сложилась так же, как у других девушек ее круга, если бы «не взбунтовался однажды Галактион». Отец официально предъявил свои права на дочь. И дед с бабушкой пошли на уступки, разрешили внучке провести лето у отца под Москвой, где в общем-то, по рассказам деда, побывавшего у Галактиона, было чуть ли не царствие небесное. И все бы «образовалось совсем недурственно», это тоже по разумению деда, если бы внучка во время гостевания не сломала руку, упав с лошади. Надо было в столицу на лечение, а отец кинулся к местному «коновалу», и случилась беда — Соня сделалась криворучкой.

К осени Соня возвратилась в Петербург. Успехи ее на курсах, так же как и в гимназии, были завидными, дед и бабушка не могли нахвалиться внучкой.

— Настоящий аналитический ум, — констатировал не без гордости дед.