Е.П.: Это важно понять. Потому что молодой читатель может подумать: а собственно, о чем вообще идет речь? Ну джаз, ну и что? Ну скучнейшая музыка…
А.К.: А джаз в наше время, во времена Аксенова, — это был выбор всей будущей судьбы. Вот как.
Приложение
Из романа Василия Аксенова «ОЖОГ»
Это было в ноябре 1956 года на вечере Горного института в Ленинграде в оркестре первого ленинградского джазмена Кости Рогова.
Тогда в танцзале стояли плечом к плечу чуваки и чувихи, жалкая и жадная молодежь, опьяневшая от сырого европейского ветра, внезапно подувшего в наш угол. Бедные, презираемые всем народом стиляги-узкобрючники, как они старались походить на бродвейских парней — обрезали воротнички ленторговских сорочек, подклеивали к скороходовским подошвам куски резины, стригли друг друга под «канадку»…
Костя Рогов снял пиджак и остался в своей знаменитой защитного цвета рубашке с наплечниками и с умопомрачительным загадочным знаком над левым нагрудным карманом SW-007.
— Сегодня, мальчики, начинаем с “Sentimental Journey”! — сказал он.
— Между прочим, здесь типы из Петроградского райкома комсомола, — предупредил осторожный ударник Рафик Тазиддинов, Тазик.
— Плевать! — Рогов засучил рукава, словно собирался драться, а не играть на пиано. — Слабаем «Сентиментл», а потом “Lady Be Good”, а потом рванем «Бал дровосеков», и гори все огнем! Самс, за мной! — Он подтащил меня за руку к рампе и закричал в зал: — Тихо, ребята! Всем друзьям нашего оркестра представляю нового альт-саксофониста. Самсон Саблер! Не смотрите, что у него штаны мешком, — он хороший парень! Можете звать его просто Самс!
Зал зашумел. Я остался один и сжал саксофон. У меня уже текло из-под мышек, лицо покрылось пятнами, и колени затряслись. Нет, не сыграть мне «Сентиментл», я сейчас упаду, я еще перну, чего доброго… Нужно испариться, пока не поздно, кирнуть где-нибудь в тихом месте, и всё, ведь нельзя же стоять вот так одному, когда столько девочек сразу смотрят на тебя.
Я сделал какое-то суетливое полуобморочное движение, как вдруг увидел в нескольких метрах от себя, в толпе, длинные светлые, грубо обрезанные внизу космы, падавшие на вздернутые груди, и маленькие глаза, смотревшие на меня с необычным для наших девочек выражением, и полуоткрытый рот… это была она — Колдунья, Марина Влади, и я вдруг напружинился от отваги и неожиданно для себя заиграл.
О, Марина Влади, девушка Пятьдесят Шестого года, девушка, вызывающая отвагу! О, Марина, Марина, Марина, стоя плывущая в лодке по скандинавскому озеру под закатным небом! О, Марина, первая птичка Запада, залетевшая по запаху на оттепель в наш угол! Стоит тебе только сделать знак, чувиха, и я мигом стану парнем, способным на храбрые поступки, подберу сопли и отправлюсь на край света для встречи с тобой. О, Марина — очарование, юность, лес, голоса в темных коридорах, гулкий быстрый бег вдоль колоннады и затаенное ожидание с лунной нечистью на груди.
Я заиграл, и тут же вступил Костя, а за ним и весь состав, а она подпрыгнула от восторга и захлопала в ладоши — все тогда обожали «Сентиментл».
А у нас в России джаза нету-у-у,И чуваки киряют квас… —
завопила в углу подвыпившая компания хозяев бала — горняков. Теперь было ясно — скандала не миновать.
Тогда еще запрещалось молодежи танцевать буржуазные танцы, а разрешались только народные, красивые, «изячные», патриотические экосезы, менуэты, па-де-патенеры, вальсы-гавоты. В чью вонючую голову пришла идея этих танцев, сказать трудно. Ведь не Сталин же сам придумал? А может быть, и он сам. Наверное, сам Сталин позаботился, сучий потрох.
В последнее время, увы, гнилые ветры оттепели малость повредили ледяной паркет комсомольских балов, и в разводья вылез буржуазный тип с саксофоном, то есть прыщавый Самсик, стриженный под каторжника, в нелепо обуженных штанах с замусоленным рублем в кармане, двадцатилетний полу-Пьеро, полухулиган, красивый Самсик собственной персоной.
Дух непослушания, идея свободы мокрой курицей пролетела от стены к стене, и все затанцевали, и закачались люстры, и плюшевые гардины криво, словно старушечьи юбки, сползли с окон — в зал перли безбилетники.
Мы тогда еще почти не знали бибопа, только-только еще услышали про Паркера и Гиллеспи, мы еще почти не импровизировали, но зато свинговали за милую душу.
Вдруг я увидел, что моя Марина Влади танцует с одним фраером в длинном клетчатом пиджаке, и вспомнил, что у фраера этого есть машина «Победа», и прямо задрожал от ревности и обиды, а сакс мой вдруг взвыл так горько, так безнадежно, что многие в зале даже вздрогнули. Это был первый случай свободного и дикого воя моего сакса. Костя Рогов мне потом сказал, что у него от этого звука все внутри рухнуло, все органы скатились в пропасть, один лишь наполнился кровью и замаячил, и Костя тогда понял, что рождается новый джаз, а может быть, даже и не джаз, а какой-то могучий дух гудит через океаны в мою дудку.
Песня петроградского сакса образца осени пятьдесят шестого
Я нищий,нищий,нищий,И пусть теперь все знают — я небогат!Я нищий,нищий,нищий,И пусть теперь все знают — у меня нет прав!Пусть знают все, что зачат я в санблоке, на тряпкахДвумя врагами народа, троцкистом и бухаринкой, впостыдномакте,И как я этого до сей поры стыжусь!Пусть знают все, что с детства я приучался обманывать всеобщество,Лепясь плющом, и плесенью, и ржавчинойК яслям, детсаду, школе, а позднее к комсомолуБез всяких прав!Я нищий,нищий,нищий,И пусть теперь все знают, чтоЯ девственник в обтруханных трусах!Я девственник, я трус с огрызком жалким, но,О Боже Праведный, я не гермафродит!Мужчина я! Я сын земли великой!Я куплен Самсиком на бешеной барыге у пьяного слепцаЗа тыщу дубов, которые собрал он донорством и мелкимворовством.Но, Боже Праведный, мне двадцать лет, а скоро будет сорок!Я тоже донор, и кровь моя по медицинским трубкамВливается в опавшие сосуды моей земли!И пусть все знают — я скорее лопну, чем замолчу!Я буду выть, покуда не отдам моей искристой крови,Хотя я нищий,нищий,нищий…
Я сам тогда перепугался, сил нет, и вдруг заметил, когда последние пузыри воздуха с хрипом вылетали из сакса, что в зале никто не танцует, а все смотрят на меня: и Марина Влади, и ее клетчатый фраер, и все пьянчуги-горняки, и все молчат, а из глубины, расширяясь и устрашающе заполняя вакуум, прокатилось гусеницей:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
