что такой умный да молодой во мне нашел?
– Да ты же тоже молодая. И красавица ты. Вспомни, скольким Феодор отказал, когда к тебе сватались.
– Ой, вот я и боюсь, вдруг опять откажет. Те-то и мне не по душе были, а этот в самое сердце забрался. Ни насмотреться на него не могу, ни наговориться с ним. А что занятие его не больно-то почетное, так что же? Оно ж людям на пользу. Да ты, я смотрю, меня не слушаешь! – рассердилась вдруг Гликерия.
– Прости меня, – повинилась Нина. – Я уж очень устала сегодня.
– Ты отдыхай, а завтра заходи с утра к нам. Может, и он придет, так ты на него посмотришь, поговоришь. Я при батюшке-то помалкиваю пока. Но твое слово мне тоже важно. Зайдешь?
– Зайду, но не с утра. Ты ступай, Гликерия, пока не стемнело совсем.
– И то правда. Ой, Нина, можно я «Галатею» нашу к тебе завтра отправлю? А то ему сейчас ни к чему у меня в пекарне-то мелькать. И так уже загоняю его в сарай каждый раз, как народ набирается. Он тебе тут подсобит что-нибудь. Рукастый он, шустрый да сообразительный.
– Можно, Гликерия. Завтра с утра присылай, ладно? Я, если уйду куда, калитку во двор оставлю открытой, так что, если меня вдруг не будет, пусть со двора заходит.
– Спасибо, подруга. Что-то ты сама не своя сегодня. Случилось что? Во дворце неладно было?
– Ничего не случилось, Гликерия. Все во дворце хорошо было. Просто устала я, поволновалась опять же – у императрицы все ново, непонятно. Ни как себя вести, ни как разговаривать не знала. Ничего, будет утро – будет солнышко. И за хлеб тебе с Феодором спасибо.
Подруги распрощались. Оставшись одна, Нина то пыталась молиться, то расхаживала по аптеке. Подмастерье прибежал, сообщил, что все передал, и получил заслуженный милиарисий. Уставился на него, крепко сжал в кулаке. Неожиданно обнял сидящую на скамье Нину, прижался к ней чумазой щекой и убежал домой. Аптекарша улыбнулась грустно. Каждому человеку любовь да ласка требуется. Иной раз словами не выразить, что на душе, а так вот обнимет кто, или сама обнимешь, и без слов все ясно.
Нина опять вышла во дворик, стукнула по забору. Павлос перемахнул через него – видать, ждал пока позовет. Она отдала парню мису с хлебом, крепким куском соленого сыра да с овощами, щедро посоленными и политыми оливковым маслом. Попросила позвать ее, если в калитку кто постучится. Ушла в дом, заперев дверь. Наказала себе купить завтра мяса какого – сама она привыкла в жару скоромного не есть, а парня, наверное, угостить надо.
Закатное солнце скользнуло по аптечным полкам, заставленным пузатыми бутылями, сосудами, глиняными горшками. Луч задержался на стеклянном масляном светильнике, подаренном в прошлом году Винéзио, купцом из Генуи. На пути своем через Понт Эвксинский44 в Константинополь пару лет назад подобрал Винезио в бушующем море Анастаса да привез его, умирающего, к Нине.
Позже тем же летом зашел он купить у горюющей еще аптекарши мазь – руку повредил в недавней поездке к сарацинам – да после этого зачастил. То травяного сбора ему для хороших сновидений, то душистого масла. И все ее притирания, что пользуются успехом у константинопольских горожанок, пробует на своей руке да нахваливает.
Поначалу Нина сердилась, что он у нее засиживается, время отнимает, соседи вон, судачить начали. А потом пообвыклась, ждала его.
Винезио был немолод. В темных, аккуратно причесанных волосах проглядывала седина. Ухоженная бородка, скромное, но из богатых тканей иноземное платье, было видно, что о внешности он заботится. Хоть Нина и не любила, когда мужчина своему виду много времени уделяет, не могла не признать, что смотреть на Винезио было приятно.
Он приходил, усаживался на скамью и рассказывал про диковинные страны, куда плавал, да про дальние берега, которые увидать довелось.
Анастас, покойный муж, тоже немало странствовал, но рассказывал больше про то, как травы искал, каких лекарей встречал да знахарей. Серьезный был он, Анастас, рассудительный. К Нине ласковый и заботливый, к подмастерьям строгий.
А генуэзец все больше шутит, про людей рассказывает, про обычаи разные, праздники, украшения, развлечения. Нина порой так заслушивалась, что и про работу забывала, и горе чуть отступало. Легко с ним было, как будто знала она его давно. Частенько в разговорах с ним Нине батюшка вспоминался. Тот тоже любил про свои путешествия толковать с шутками и весельем. Вот и Винезио – как начнет рассказывать, заслушаешься.
Сейчас уехал в свою Геную, наказал ждать через год. А что ей наказывать? Она сама себе хозяйка, хотя и гильдии, и эпарху это не по нраву. По нынешним законам, конечно, разрешается женщине за мужем наследовать да дела вести, а все ж непривычно это для всех.
Нина зажгла свечи и, все еще надеясь, что великий паракимомен придет, погрузилась в воспоминания.
Глава 10
Корень кровохлебки собирать надо при цветении.
Корни отмыть, порезать да высушить, растереть в порошок.
В отвары при недержании добавлять нужно непременно. При долгих регулах, при иных кровотечениях помогает. Раны очищает и кровь останавливает. В небольшом количестве в успокоительных настоях можно использовать.
Долго пить его нельзя, застой крови случиться может.
А женщинам в тяжести или кормящим – нельзя вовсе.
Из аптекарских записей Нины Кориарис
Анастас-аптекарь всматривался в даль, пытаясь разглядеть полоску земли. Но горизонт, покрытый дымкой, не радовал глаз. Корабль раскачивался все сильнее, ветер то стихал, то снова набирал силу. Капитан отдавал резкие команды, готовясь к шторму. Анастас в море ходил нечасто, но достаточно, чтобы тоже понять: грядет буря. Небо как будто опустилось ниже, воздух стал плотным, ветер менял направление и силу. Аптекарь еще раз проверил хорошо ли закреплен товар. Было бы обидно после долгого путешествия через опасный Борисфéн45 и море потерять мед, воск и травы, которые он собирал и покупал в дороге.
Ветер нарастал, первая волна подхватила корабль и швырнула вниз, навстречу пенящемуся валу. Анастас едва успел ухватиться за скобы, чтобы удержаться на палубе. Паруса уже убрали, спешно привязывали их покрепче, на лицах людей читался страх. Кто-то молился, кто-то сквернословил, но завывание ветра и рычание пучины глушили слова, видно было только шевелящиеся губы, раззявленные рты, искаженные лица. Капитан пытался перекричать ветер, отдавая команды кормчему. Анастас сбросил намокший тяжелый плащ и, вцепившись в скобы, попробовал перебраться ближе к мачте.
Кипевшая вода играла с тяжелым парусником, как с самодельными лодочками, что детвора пускает в мелких ручьях Золотого рога. Поднимала на гребень, кидала вниз, нос корабля нырял, вода заливала палубу. Волны были огромные, выше корабельной мачты,
