Читаем без скачивания Корона за холодное серебро - Алекс Маршалл

Имея цель, но не средства, София пробралась к стойке, попутно скинув с плеч мешок, когда протискивалась мимо варвара с густой пушистой бородой, баюкавшего в ладонях егерскую трубку с фарфоровой головкой. По его рукам и шее вились сложные индиговые татуировки, боровшиеся с корявыми белыми шрамами, плащ из львиной шкуры вонял мокрой грязью и старой кровью, а трубка распространяла приторный аромат лаванды. Когда-то София вызвала бы этого великана на дуэль за то, что он курит свою вонючую траву на расстоянии выдоха от нее. Откинув широкополую шляпу за спину, она устроилась на табурете и плюхнула свой самый маленький кошелек на лакированную стойку.

– Привет, досточтимый друг, – сказал хозяин, чей непорочновский звучал даже хуже, чем у нее.

– И тебе того же, – сказала София на багряноимперском, отвязывая крышку своего огромного заплечного мешка. Вытащив кисет, еще меньший, но куда более ценный, чем лежавший перед нею кошелек, она извлекла оттуда трубку, сработанную в топорном деревенском стиле, с мягко изогнутым, длиной в ладонь, черенком из оленьего рога и гладкой вересковой чашечкой, чуть наклоненной вперед, словно поддатый матрос, прислонившийся к мачте. Два крошечных корешка выступали из основания чашечки, что позволяло ей ровно стоять на стойке. – Я наполню вот это вашими лучшими хлопьями верджина, мой рог – самым темным портером, а потом добавлю еще капельку вашего самого мягкого ржаногня и отдельную комнату. В таком порядке.

Именно карликовые стопочки ржаногня и добили ее. Бань поначалу не уступала ей – глоток за глотком и рог за рогом, так что честь своего полка миловидная солдатка защитила. Пока она разглядывала трубку Софии, беседа перетекла в безопасное русло бурных волн и морских сражений, которых София в юности повидала предостаточно. У Бань в жилах явно тек морской рассол, и, по мере того как ночь уступала место раннему утру, София обнаружила, что искренне наслаждается обществом ретивой юной дурочки, – девица, похоже, твердо вознамерилась унестись с волнами в раннюю могилу, и даже жалко было посылать ее в море, пока не наберет чуть побольше песка под ногтями.

– Сказала бы ты пораньше, было бы проще устроить кого-нибудь в постель, – сказала Бань, уворачиваясь от Софии у двери в ее комнату. – Но все равно могу узнать, вдруг кого пришлют.

– Нет уж, я так давно не платила за это, что запутаюсь в правилах этикета, – ответила София, пытаясь замаскировать смущение бравадой. Она осознала – так же как поняла, что последний стопарик ржаногня был ошибкой еще до того, как он влился в желудок, – что совершенно неверно истолковала ситуацию, что приняла обычную доброжелательность и легкий флирт за нечто большее. – Просто знак дружбы, и все.

– Я польщена, – сказала Бань. – Правда. Доброй ночи, подруга.

– Ага, – буркнула София. – Доброй.

Закрыв дверь, она посмотрела на Мордолиза. Тот отодвинул носом бумажную ширму и, поставив лапы на подоконник, глазел на темный город. Ей ужасно не хотелось спать с ним в одной комнате, но альтернативой было только отпустить его шляться по улицам Линкенштерна.

Или можно освободить его раз и навсегда, в обмен на месть всем имеющим отношение к резне. Это снимет тяжкую ношу с ее немолодых плеч и гарантирует, что никто не уйдет и все получат свое. Ей не придется заходить глубже на Непорочные острова, не придется ставить на кон свой и так хилый шанс на успех против сотни тысяч переменных факторов; она всю зиму, даже дольше, добиралась сюда – сколько же времени уйдет на достижение цели? Почему бы просто не поручить демону сделать то, что демоны умеют лучше всего?

– Не дождетесь, – пробормотала София, растягиваясь на тюфяке.

Хортрэп утверждал, что демоны могут говорить только со спящими и мертвыми, но София-то знала, что на слова колдуна лучше не полагаться. Она часто задумывалась, не могут ли эти твари также вкладывать в голову хозяина свои мысли, причем исподтишка, чтобы человек считал, будто сам родил идею. Это бы отлично объясняло, почему она так часто размышляла, не отпустить ли Мордолиза на свободу, даже после того, как он отклонил ее предыдущее предложение.

А еще это объяснило бы, почему она пыталась трахнуть первого встречного, более-менее подходящего человека, притом что Лейб мертв меньше полугода. София припомнила, как он подмигнул ей и шлепнул по заднице, прежде чем уехать на перекресток в тот последний раз, и едва успела добежать до ночного горшка. Когда она уверилась, что в желудке не осталось ничего лишнего, то вытерла рот и посмотрела туда, где под окном свернулся калачиком Мордолиз, притворяясь спящим.

«О, если бы демоны были ответственны за нашу слабость, – подумала София, возвращаясь на тюфяк. – О, если бы можно было вменить в вину мою участь кому-нибудь, все равно кому или даже чему». Утром она нашла бы много подходящих кандидатов, во главе с Индсорит, королевой Самота, но сейчас, щурясь в сиянии бессонницы, могла только все глубже зарываться в себя, в свою ответственность за смерть Лейба и его деревни.

– Моей деревни, – прошептала она во тьме, – моей деревни.

Но она никогда полностью не верила в это.

Глава 12

Стояла уже поздняя весна, когда грех, совершенный сестрой Портолес в деревне Курск, догнал ее по-настоящему.

Она была выпорота отцом Эддисоном сразу после того, как привела кавалерию из долины на воссоединение с главными силами Пятнадцатого полка, везя извлеченный ею из руин дома старосты обугленный труп сэра Хьортта привязанным к спине его коня. Она ожидала этой порки. Потом, как только с нею закончил церковный высший, ее выпорол временный полковник, что Портолес опять же предвидела и приветствовала. И наконец, с тех пор она в качестве покаяния каждое новолуние бичевала себя сама, молясь, однако же, о том, чтобы избегнуть любого серьезного расследования подробностей столь позорной смерти благородного юноши в захолустной горной деревне. Увы, по всей видимости, молодой полковник с хорошими связями не мог сгореть насмерть под надзором боевой монахини без полномасштабного разбирательства.

Повестка пришла через неделю после того, как сестра наконец-то вернулась в свою келью в секторе центрального Дома Цепи Диадемы, известного как Норы. Падшая Матерь зрила сквозь себялюбивые молитвы сестры Портолес, повестка – тоже, и, читая ее в тусклом освещении своей кельи, анафема кивала сама себе. Она заслужила это, как и сэр Хьортт заслужил смерть от огня. Как Портолес судила его, так и ее теперь будут судить. Случается все. Притом не по какой-либо причине, ибо Падшая Матерь превыше необходимости что-либо обосновывать, – но случается все.

Сестра Портолес положила повестку на свою покаянную скамью и стала готовиться войти в Багряный тронный зал Диадемы. Очищения отняли бо́льшую часть дня и все волосы с тела заодно со случайными кусочками кожи – там, где бритва встретила сопротивление. Лучше потерять немного плоти, чем сохранить на себе остатки того, чем она была до этого дня. Предстать перед ее величеством означало родиться заново, а какой же младенец является к матери уже облаченным в меха? Такое дитя заслуживает костра, а не груди.

Слишком поздно она подумала, не позвать ли брата Вана и не согрешить ли с ним в последний раз. Однако сия мысль принадлежала Портолес – анафеме и грешнице, и кающаяся монахиня, сидящая на корточках нагишом, хлестнула себя по лицу побольнее. И еще раз. Но теперь ей захотелось увидеть брата Вана еще сильней, так что она высунула язык и зажала его между пальцами, впиваясь ногтями в гребень рубца, отмечавшего место, где церковь сделала ее почти человеком из уродливого юного нелюдя. Портолес больше не могла вызвать в памяти вкус ветра или ночи, зато очень хорошо помнила вкус крови и конопляных ниток, когда папские цирюльники сшивали ее раздвоенный язык воедино.

Стук в дверь. Значит, пора. Встав, она скрыла крепкое тело под черной рясой, приложенной к повесткам, и пошла навстречу своей судьбе. Только вместо сопровождающих на суд за дверью стоял куда более приятный гость.

– О, Портолес! – Брат Ван смотрел на нее снизу вверх. Мятый комок плоти там, где должны были находиться его нос и верхняя губа и где раньше находился клюв, подрагивал от волнения. – Я должен был прийти сразу, как только услышал о повестке, но подумал… что вдруг ты захочешь прийти ко мне. Мне уйти? Я уйду.

– Искушение, – прорычала Портолес, гадая, Падшая Матерь или Обманщик поставили это предпоследнее препятствие на ее пути.

Впрочем, какая разница? Она поцеловала своего брата-во-цепях прямо там же, в коридоре Нор, и ее притупленные напильником зубы стукнулись о деревянные, данные ему церковью. А потом затащила его в келью. Они натолкнулись на покаянную скамью, упали на нее, не разжимая объятий, и в последний, должно быть, раз запустили руки под одежды друг друга, вместе выстанывая молитвы в промежутках между поцелуями, ведя друг друга к запретному экстазу.