– Что, Лева… ссышь со мной выпить? А? Нет, ну скажи – ссышь ведь? Боишься, что узнают и не одобрят?
– Нет, – сказал Рыдлевка, отводя глаза. – Я просто… Не хочу просто. Не лезет.
– А-а-а… – довольно протянул Числов. – Не ссышь, а просто – не хочешь… Слушай, Левон… Я давно тебя хотел спросить: ты чего такой тихий? Не дебил вроде, книжки читаешь, говоришь нормально, когда начальства рядом нет… А чуть что… Тебе что – все так нравится? А?
Панкевич долго молчал, потом посмотрел Числову в глаза:
– Когда что-то не нравится – знаешь, как говорят? «Не нравится – пиши рапорт!» А я служить хочу.
– Служить? Дело хорошее… Генералом, поди, стать хочешь?!
– Нет, Сережа, – спокойно ответил Рыдлевка. – На генерала я, пожалуй, рылом не вышел. Генералом у нас, наверное, только ты бы и смог стать. Если по справедливости. А служить… Я ведь просто больше ничего не умею.
– Ну-ну, – все так же несправедливо зло откликнулся Числов. – А служить, стало быть, умеешь. Ну иди, служи… Выполняй распоряжения… Может, до майора дослужишься, как Самосвал. На хер такая служба… Что, много она тебе дала? У тебя хоть квартира-то есть?
– Нет.
– О! Нет квартиры. Господин офицер – бомж. А с деньгами как, ваше благородие? Ась?
Рыдлевка понимал, что Числов, издеваясь над ним, просто выговаривается, поэтому ответил спокойно:
– Нету у меня денег. Жена, вон, беременность прервать хочет…
Числов сплюнул на пол.
– Так и на кой же ты хрен служишь, Левон?
Панкевич долго молчал, перебарывая в себе желание ответить резко. Переборол не до конца:
– А ты, Сережа, раз сам уходить решил, считаешь, что и все за тобой должны? А кто будет Родину защищать?
Числов зашелся в кашляющем смехе, отхлебнул из бутылки, отдышался и протянул:
– Вона как… Родину защищать… А как она выглядит, твоя Родина? Эти пидоры обожравшиеся в Москве – Родина? Которые здесь всю эту кашу… Или, может быть, для тебя Родина – это та бабища на плакате, которая мать и зовет? Я этого плаката почему-то с детства боялся, там у тетки лицо, как у… жрицы какого-то жуткого культа – с обязательными человеческими жертвоприношениями. Родина…
Панкевич встал:
– Пойду я, Сережа. Все понятно. Не тебе одному… А только насчет Родины – зря ты это. Ты во многом прав, но где-то не прав. Я тебя не переспорю. Ты грамотнее. Только – подумай.
– Я уже все подумал, Левон. Погодь-ка…
Панкевич остановился. Числов покопался в нагрудном кармане и вытащил оттуда сложенный вчетверо лист бумаги:
– На-ка… Отдай заодно Примакову…
Панкевич покачал головой, но бумагу взял. Потом вздохнул и молча вышел.
…В палатке Завьялова становилось все шумнее, а Числов лежал один в полумраке. Время от времени капитан отхлебывал из горлышка бутылки разведенный спирт, смотрел невидящими глазами в потолок и вспоминал…
…Сергей Николаевич Числов за свои двадцать восемь лет жизнь успел прожить, может быть, и не самую интересную, но уж по крайней мере – нескучную. Он родился в Новосибирске и к началу восьмидесятых успел даже пойти в первый класс школы номер семь в Гусинобродском жилмассиве. Самые светлые воспоминания детства уносили Числова на богатый соблазнами пустырь за кинотеатром «Горизонт». Пустырь этот располагался на полпути между школой и домом и служил для мальчишек естественным полигоном для испытания самодельных пиротехнических средств из магния-марганца-серы-селитры.
До окончания первого класса доучиться в Новосибирске не довелось. Сережиного отца закончившего Новосибирский электротехнический, призвали офицером-двухгодичником на флот, и вся небольшая семья переехала в Петропавловск-Камчатский. Мать даже довольна была – и «камчатские» идут, и за квартиру платить не надо… Жили они в общежитии военно-морской базы на полуострове Завойко. Все сначала шло хорошо – родилась сестра Ленка, у отца были перспективы по службе, и он хотел остаться на действительной службе… Но осенью 1981 года старший лейтенант Тихоокеанского флота Николай Числов погиб при исполнении служебных обязанностей, испытывая какое-то «изделие». Сергею тогда было восемь лет, сестренке – два месяца. Именно тогда Сережа впервые услышал словосочетание «груз двести» – наверное, из Афгана занесло его в Петропавловск-Камчатский… От Камчатки остались путаные воспоминания – снежная буря в июне и чей-то рассказ об англо-французском десанте 1855 года: двое англичан поднимались на безлюдную сопку, из кустов выскочил камчадал, пустил две стрелы – по одной в глаз каждому англичанину – и снова скрылся в кустах… Когда летели в Новосибирск, Сережа иногда плакал, очень по-взрослому переживая семейную трагедию. Отца похоронили на родине, а потом мать с двумя детьми переехала к своим родителям в Междуреченск.
…Спустя два года новый муж матери Василий Ваганович Арзуманов не смог ужиться с дедушкой-шахтером, недолюбливавшим армян. Арзуманов забрал все семейство и привез к себе на родину, но не в Армению, а в Таджикистан. Там на алюминиевом заводе в Гисаре давно уже пустила корни армянская диаспора, в основном выходцы из Карабаха. О Междуреченске жалела только мать, удачно устроившаяся там преподавателем в музыкальной школе…
Впрочем, очень быстро все семейство перебралось в Душанбе. К Сереге и Ленке отчим относился как к родным. Когда бывший командир отца, переведясь в Питер, неожиданно позвонил матери и непередаваемым тоном командира подлодки сказал: «Сажай Серегу в самолет. Он принят в нахимовское», Василий Ваганович просто встал на дыбы. Так что в Питер Серега так и не попал.
…Один раз его чуть было не выгнали из элитной душанбинской школы – за взрыв аппарата Киппа. Сергей решил на лабораторной по химии самостоятельно изучить свойства бертолетовой соли… Спасла мать – бросилась за помощью к соседу, бывшему камчадалу и чуть ли не единственному в Таджикистане капитану второго ранга – военкоматскому начальнику. Тот поговорил с кем надо… За Серегой ненадолго закрепилась первая в его жизни кличка Ляпкин – тогда в известной команде «Химик» играл хоккеист с такой фамилией. А сам школьный химик, семидесятилетний Лев Борисович Фельдман (из врачей-вредителей), называл его не иначе как «Мендзелеев».
Конечно, рая на земле не бывает, но по доброжелательности отношений между людьми разных национальностей, не слишком испорченных квартирным вопросом, малозаметный Душанбе слыл весьма благополучным городом. Цены были низкие, население – воистину интернациональное, и все уважали людей ученых и служивых. Уже потом, много позже, офицер Числов как фантастику вспомнил слова соседа-военкоматчика, адресованные отслужившему до запаса в Заполярье подполковнику:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
