— Миссис Крофорд всегда плачет в церкви, — заметила Сюзан презрительно. — Любая трогательная фраза священника вызывает у нее слезы. Но вы редко увидите ее имя в подписном листе, когда собирают деньги ему на жалованье, миссис докторша, дорогая. Слезы дешевы. Она пыталась завести со мной однажды разговор о том, какая грязнуля тетушка Марта, а мне захотелось сказать: «Все знают, миссис Крофорд, что вы замешиваете тесто в том же тазу, в котором моете посуду». Но я не сказала этого, миссис докторша, дорогая, поскольку самоуважение не позволяет мне снисходить до споров с ей подобными. Но я могла бы рассказать и кое-что похуже о миссис Крофорд, если бы была сплетницей. Что же до вдовы Алека Дейвиса, если бы она сказала это мне, миссис докторша, дорогая, знаете, что я ответила бы? Я ответила бы: «Не сомневаюсь, что вам хотелось бы отшлепать Фейт, миссис Дейвис, но у вас никогда не появится возможности отшлепать дочь священника, ни в этом мире, ни в грядущем».
— Если бы бедная Фейт хотя бы была прилично одета, — снова принялась сокрушаться мисс Корнелия, — это было бы не так ужасно. Но ее платье выглядело чудовищно, когда она стояла на возвышении.
— Но все же оно было чистое, миссис докторша, дорогая, — заметила Сюзан. — Они чистоплотные дети… Они, разумеется, очень неосмотрительные и беспечные, миссис докторша, дорогая, — этого я отрицать не стану, но мыть уши никогда не забывают.
— И надо же было Фейт перепутать воскресенье с понедельником! — продолжала возмущаться мисс Корнелия. — Она вырастет такой же беспечной и непрактичной, как ее отец, поверьте мне. Я думаю, Карл гораздо лучше сообразил бы, что к чему, если бы не был болен. Не знаю, что с ним стряслось, но думаю, вероятно, он наелся той черники, что растет на кладбище. Неудивительно, что он от нее захворал. Будь я методисткой, постаралась бы, по крайней мере, регулярно чистить мое кладбище.
— Я того мнения, что Карл ел лишь кислицу, которая растет на каменной ограде кладбища, — сказала Сюзан с надеждой. — Думаю, ни один сын ни одного священника не стал бы есть чернику, растущую на могилах. Понимаете, миссис докторша, дорогая, есть то, что растет на ограде кладбища, не так грешно.
— А хуже всего в этом вчерашнем спектакле была гримаса, которую Фейт состроила кому-то из присутствующих, перед тем как заговорить, — вздохнула мисс Корнелия. — Староста Клоу уверяет, что гримаса была сделана ему… А вы знаете, что сегодня видели, как она ехала верхом на свинье?
— Я сама видела ее. С ней был Уолтер. Я немного… совсем чуть-чуть… пожурила его за это. Он был немногословен, но у меня создалось впечатление, что идея принадлежала ему, а не Фейт.
— В это я не верю, миссис докторша, дорогая, — решительно запротестовала Сюзан. — Уолтер всегда так поступает — берет вину на себя. Но вы не хуже меня знаете, миссис докторша, дорогая, что это благословенное дитя, хоть и пишет стихи, никогда не додумалось бы до того, чтобы проехаться верхом на свинье.
— О, нет сомнения, что идея зародилась в уме Фейт Мередит, — сказала мисс Корнелия. — Я совершенно не жалею, что надоедливые свиньи Эймоса Дрю на этот раз получили по заслугам. Но дочь священника!
— И сын доктора! — сказала Аня, пародируя тон мисс Корнелии, и тут же рассмеялась. — Дорогая мисс Корнелия, они всего лишь дети. И вы хорошо знаете, что они никогда еще не сделали ничего по-настоящему дурного… они просто невнимательные и порывистые… такие, какой я сама была когда-то. И они вырастут уравновешенными и здравомыслящими… как это произошло со мной.
Мисс Корнелия тоже засмеялась.
— Бывают моменты, Аня, душенька, когда я по вашим глазам вижу, что ваше здравомыслие надето на вас, как платье, а на самом деле вам очень хочется снова совершить какое-нибудь безумство юности. Ну, вы меня ободрили. Почему-то беседа с вами всегда оказывает на меня такое действие. Когда же я захожу к Барбаре Самсон, у меня возникает противоположное ощущение. После разговора с ней мне кажется, что все плохо и всегда так будет. Но, конечно, если всю жизнь живешь с таким мужчиной, как Джо Самсон, трудно не унывать.
— Очень странно, что Барбара вышла за Джо Самсона, после того как ей столько раз представлялась возможность выйти за кого-нибудь другого, — заметила Сюзан. — Многие молодые люди делали ей предложение, когда она была девушкой. Она хвасталась мне, что у нее был двадцать один поклонник, не считая мистера Петика.
— Кто такой мистер Петик?
— Ну, он был вроде как постоянный спутник, миссис докторша, дорогая, но назвать его женихом в полном смысле слова было нельзя. У него не было никаких серьезных намерений. Двадцать один жених… а у меня за всю жизнь ни одного! Но Барбара шла лесом, а палку выбрала самую кривую[22]. Однако говорят, что ее муж печет гораздо лучше, чем она; поэтому она всегда поручает ему печь печенье, когда ждет гостей к чаю.
— И это напоминает мне, что у меня завтра гости к чаю, а потому я должна пойти домой и поставить тесто, — подхватила мисс Корнелия. — Мэри сказала, что может поставить его сама, и я не сомневаюсь, что она может. Но пока я жива и на ногах, я сама ставлю свое тесто, поверьте мне.
— Как поживает Мэри? — поинтересовалась Аня.
— Жаловаться на нее я не могу, — сказала мисс Корнелия довольно мрачно. — Она уже немного поправилась, не такая худая… и опрятная она, и почтительная… но понять ее до конца я не могу. Ужасно скрытная девчонка. Хоть тысячу лет докапываться будете, все равно так и не узнаете, что у нее на уме, поверьте мне! Что же касается работы, за всю мою жизнь не видела никого, кто мог бы сравниться с Мэри. Она на работу просто накидывается. Миссис Уайли, возможно, обращалась с ней жестоко, но зря говорят, будто она заставляла Мэри работать. Мэри — прирожденная труженица. Иногда я задаю себе вопрос, что сносится раньше — ее руки или язык. Мне теперь не хватает дел — не к чему руки приложить. Я буду очень рада, когда начнется учебный год, — тогда у меня опять найдется чем заняться. Мэри не хочет ходить в школу, но я была неумолима и сказала, что она должна учиться. Я не допущу, чтобы методисты говорили, будто я не пускаю ее в школу, чтобы самой наслаждаться праздностью.
ГЛАВА 13
Дом на холме
Там, где Долина Радуг спускалась к заболоченному лугу, в маленькой лощинке, скрытой от глаз за березами, всегда бежала холодная как лед и чистая как хрусталь вода маленького родника. Не так уж много людей знало о его существовании. Дети священника и дети доктора, разумеется, знали, так же как знали они все остальное о волшебной долине. Иногда они ходили к нему, чтобы просто попить, в другое время он выступал в их играх как романтический фонтан. Знала о нем и любила его Аня, так как он чем-то напоминал дорогой сердцу Ключ Дриад в Зеленых Мезонинах. Знала о нем и Розмари Уэст; это был родник, связанный с ее любовной историей. Восемнадцать лет назад она присела возле него в весенних сумерках и выслушала робкое признание Мартина Крофорда в горячей юношеской любви. В ответ она шепнула ему свой секрет, и они обменялись поцелуем и поклялись в вечной любви водами этого чистого лесного родника. Больше они никогда не стояли возле него вдвоем — Мартин вскоре после этого ушел в роковое плавание, но для Розмари родник всегда оставался дорогим местом, освященным чувствами того бессмертного часа юности и любви. Всякий раз, проходя мимо, она сворачивала в маленькую лощину на тайное свидание с былой мечтой — мечтой, думать о которой было уже не больно, а лишь сладко.
Родник был скрыт от посторонних глаз. Можно было пройти мимо в десятке шагов и даже не догадаться о его существовании. Два поколения успели смениться с тех пор, как громадная старая сосна упала почти поперек него. От дерева не осталось ничего, кроме разрушившегося ствола, из которого густо росли папоротники, создавая над водой зеленую крышу и кружевной деревянный экран. Рядом с ним рос клен с причудливо искривленным стволом, который сначала стлался по земле и лишь затем поднимался вверх, тем самым образуя необычную скамью, а на травы маленькой лощинки сентябрь набросил шарф из бледных дымчато-голубых астр.
Однажды вечером Джон Мередит, возвращаясь домой коротким путем через Долину Радуг после пастырского визита в дома прихожан, живших у входа в гавань, свернул в сторону, чтобы попить из маленького родника, который показал ему за несколько дней до этого Уолтер Блайт, когда они вдвоем долго беседовали, сидя возле него на кленовой скамье. При всей своей кажущейся застенчивости и отрешенности от всего мирского Джон Мередит сохранял мальчишеское сердце. В ранней молодости его называли «общительным малым», хотя никто в Глене св. Марии никогда не поверил бы этому. Он и Уолтер сразу потянулись друг к другу, так что их беседа оказалась очень искренней и доверительной. Мистер Мередит нашел ключ к самым сокровенным уголкам души мальчика, куда никогда не заглядывала даже Ди. С того часа им предстояло стать друзьями, и Уолтер понял, что никогда больше не будет бояться своего священника.
