— Сейчас, когда тебе никто не мешает, у тебя получается больше работать?
Гаэ кивает, вспоминает маленькую квартирку на бульваре Сомали. Китайского ребенка, который возит игрушечную машинку по решетке его окна.
— Я соскучился… Ностальгия — замечательное чувство для писателя.
Он делает небольшой глоток вина, кладет руку себе на живот. У него плотное телосложение, с небольшими излишками под рубашкой, под поношенным пиджаком. Ему надо начинать бегать, если он не хочет потолстеть.
— Так ты говоришь, писатели не умеют находить общий язык с миром?
— Они придумывают себе всех этих персонажей… Стремятся близко понять только их… И соответственно только себя…
— Я не такой.
— Так ты ведь не настоящий писатель.
— А кто же я?
— Ты такой же, как все. Ищешь любую лазейку, лишь бы самоутвердиться. Ты так и не научился жить с нами.
— Со мной никто не считался…
— Так ты ушел.
— Ты выгнала меня.
— Я еще не дошла до того возраста, чтобы иметь сына-подростка. У меня уже есть дети. Может, спустя годы я и научилась бы тебя выносить.
Им надо было потерпеть всего несколько лет. Еще одна горсть добавленных страхов, и они бы, может быть, не расстались.
Сумели бы спокойно принять жизненную неудачу, как добрая половина женатых пар, растянуть ее во времени, как жилищную ипотеку. Пока не привыкли бы к потрескавшимся стенам, к щелям, в которых можно скрываться время от времени.
Мать Гаэ за бутылкой темного пива как-то сказала ей: «Когда стареешь, опускаются крылья. На смену приходит одно большое разочарование». Спутала с фильмом, засмеялась. «Большая любовь, я хотела сказать».
Далекий грохот, стук металла, как при жестком ударе. Ночная авария на каком-нибудь дурацком перекрестке с улицей Номентана.
— Будем надеяться, ничего страшного не случилось.
Делия озирается вокруг со своим умирающим лицом, озабоченная судьбами мира. Наверное, думает о чьем-нибудь несчастье по нелепой случайности.
Гаэ съедает еще один пончик. Жизнь вертится в темноте с тобой или без тебя, во всяком случае независимо от тебя. Кислотность повысится. Ничего страшного, примет маалокс.
Пальцы пожилой женщины прошагали по столу к мужу, и он тут же накрыл ее ладонь своей, быстрым скрытным движением. Гаэ смотрит на этот контакт старческих рук с пятнами пигментации. Словно говорящих: «Я рядом, я укрою тебя, как одеялом ночью, как сокол своим старым крылом, чтобы всегда оказаться рядом, чтобы не заставлять тебя страдать от одиночества ни одной секунды».
Гаэ спрашивает себя, может, та рука уже крышка гроба, или же под ней еще трепещут жизнь и счастье, которые лучше всего его никчемного будущего. Ему захотелось стать стариком. Только чтобы представилась возможность узнать, что прячется под той рукой.
— Кто из них умрет первым?
— Что?
Делия смотрит вдаль, на другой столик, на другое море.
— Те двое… спрашивают друг друга, кто из них умрет раньше.
— Откуда ты знаешь?
— Такие вопросы в какой-то момент все старики начинают задавать себе.
Гаэ надувает щеки, как воздушный шарик, потом выпускает воздух с неприличным звуком.
— Ну…
— Что «ну»?
— Мой дедушка умер, выдохнув «ну…».
— И что?
— Ничего, прекрасный способ покинуть мир. «Ну».
Делия потягивает шеей, как будто вылезает из тяжелого панциря.
— Можно мне зайти за своей одеждой?
— В любое время… Когда детей не будет.
Гаэ думает о своих тряпках, джинсах и майках, сложенных в шкафу рядом с ее вещами, пакетами с одеждой, которая стала мала детям.
Думает, что, убирая маленькие вещи, она тайком целовала какой-нибудь слюнявчик. Можно было увидеть, как проходит жизнь, в тех малюсеньких джинсах и комбинезончиках с пятнами от сока.
Купания в ванной после прогулок по парку вечером в воскресенье, потом под одеяло в махровых комбинезончиках. Сначала их укладывали на большой кровати. Две головы на подушках. Наконец-то чистенькие, пахнут свежестью, готовы к следующей неделе. А сами Гаэ и Делия уходили, открывали вино. Пытались быть счастливыми. Новая плоть в комнате. Их собственная — на кухне. Бамбуковые салфетки. И все те же грезы: «Хочется жить, хочется выразиться, хочется, чтобы моя душа реализовала мечту». Ставили негромкую музыку, двигали в такт головами.
Квартирка — маленькая. Убрать вещи, чтобы не мешали, коляски, горы игрушек, — надо было немало потрудиться. Гаэ паковал, заклеивал скотчем. Дни уборки нравились ему больше всего. Вверх-вниз, в подвал и обратно, к желтому контейнеру с мусором. Разница ощущалась сразу — пустой угол между столом и холодильником. Несколько свободных сантиметров в той квартире было настоящим шиком.
— Ни разу не встречала другого такого несобранного, как ты…
По возвращении из своих телевизионных командировок Гаэ открывал на полу в центре гостиной чемодан на колесиках, доставал только зарядку для компьютера и палочку лакрицы для детей. Делия наклонялась, вытаскивала трусы, грязные носки. Они с трудом налаживали совместную жизнь. Он мотался по гостиницам, не обремененный ничем, в свободном графике, номер убирали. Наверное, дома его все раздражало: обгоревшая ручка кофейной турки, жесткие полотенца.
Приняв душ, каждый раз оставлял после себя беспорядок.
«Убери халат!»
Тогда они сильно поссорились. Она подняла халат, привела в порядок ванну. Потом позеленела от злости, как зеленый Халк Нико.
— Я исправился…
У него и сейчас грязная одежда засунута вперемешку с чистой, зубная щетка валяется на кухне, рубашки как принес из прачечной, так и лежат в целлофане… Но с сегодняшнего вечера он начнет наводить порядок.
«Это из-за брошенного на пол халата мы и развелись?»
На самом деле ему глубоко наплевать на оставленные у нее вещи. Джинсы, они из какой-то другой жизни, с другой задницы. Разве вот только майка из Лондона со скелетом… Ее бы он хотел снова ощутить на теле… Правильно выцветшая, правильная толщина хлопка. Но вообще-то что, разве других маек на свете нет? Не самую же последнюю он привез тогда? Когда был счастлив, хотя бы немного. Когда был еще дураком, но не обращал на это внимания.
Теперь ему становится плохо, он вспоминает запахи домашних вещей: стиральной машины, ароматических палочек, которые она втыкает в апельсин. Семья.
Гаэ кривит рот, хватает воздух.
— Будешь еще что-нибудь?
— Нет, попроси счет.
Мне хотелось бы остаться, но раз ты хочешь, пойдем, вечно ты командуешь, невозможная тварь, невозможная мечта. Когда женщина запирает тебя в клетке своего плохого настроения, своего выражения лица? Когда начинаешь соперничать и проигрывать?
