сгорбленный китаец в черном непромокаемом плаще. Его глаза недобро блестели из-под низко надвинутого капюшона, в руках он держал фонарь, но не включал его, хотя вокруг стоял непроглядный мрак: слабый свет окон виднелся только с той стороны Стикса. При нашем появлении он прижал короткий палец к губам и прошептал:
— Тихо стоять. Ждать.
Над водой пролетел протяжный гудок начала комендантского часа. У меня от этого глубокого звука все переворачивалось внутри. Я начал ломать руки и переминаться с ноги на ногу, пока не понял, что это не мое волнение и страх, а эмоции китайца. Азиат трусил до того, что в любой момент был готов сорваться с места и бежать.
Со стороны реки раздался тихий свист. Китаец вздрогнул всем телом, а затем трясущимися руками три раза включил и выключил фонарь. Мигнул ответный огонёк, и тут же донесся плеск воды.
«Баржа» точно так же мало напоминала баржу, как и порт мало напоминал порт. Большая плоская лодка была настолько тяжело загружена какими-то ящиками, что вода поднималась ей едва ли не до середины облупленного борта. На носу стоял невысокий человек с фонарем, еще один, похоже, находился в рубке — вот и вся команда.
Наш китаец засуетился на берегу.
— Быстро разгружать. Торопиться. Не мешкать. — Он готов был чуть ли не столкнуть нас в воду, чтобы мы плыли навстречу кораблю. Необходимость торопиться приводила его в панику, он оглядывался все чаще и дрожал.
Как только лодка причалила, мы получили каждый по тычку в спину, так что Жаба едва не полетел вниз со скользких шатких мостков. Человек на носу лодки тоже оказался китайцем, он что-то быстро и возбужденно лопотал на своем языке, потом зашипел на нас:
— Зиво! Зиво!
Второй китаец из рубки уже отвязывал ремни, которыми крепились деревянные ящики на палубе.
— Куда нести-то? — спросил Го, примериваясь к грузу.
Азиаты дружно на него зашикали. Тот, что с лодки, ударил его по затылку и начал тихо монотонно ругаться на своем наречии. Го хотел ответить на оплеуху, но Фрэй удержал его за локти.
— На причал складывать. Тихо. Быстро. Потом ждать машину, — забормотал наш китаец, попутно кланяясь хозяину лодки и, судя по всему, извиняясь.
К счастью, ящики были компактными, хотя и довольно тяжелыми, так что даже я мог в одиночку дотащить один до пристани. Жаба брал по два ящика, прижимал их длинными ручищами к бокам и, неуклюже покачиваясь, переваливался через мостки. Китайцы на него постоянно шипели, чтобы он был осторожнее. В ящиках, судя по всему, было что-то металлическое. Они брякали, когда их опускали на пристань, но я не хотел задумываться, что именно там, как будто мои мысли могли стать слишком громкими и привлечь чье-нибудь внимание.
Как только груз был переправлен на берег, лодка отчалила с той же скоростью, с какой и появилась. Образовалась утомительная тишина, только где-то плаксиво и отчаянно выла собака. Китаец был бледен и выглядел не лучше привидения в своем черном плаще-непромокайке. Его пульс стучал у меня в горле. Машина все не появлялась.
Наконец, послышался звук мотора, мигнули две фары, затем еще две и третья одиночная, судя по всему, от мотоцикла. При виде второй пары фар китаец как-то жалобно не то всхлипнул, не то застонал, сорвался с места и побежал вдоль пристани.
Мы вчетвером переглянулись.
— Бежим! Все врассыпную! — неестественным голосом крикнул Фрэй.
Из машин вышли какие-то люди, послышался собачий лай, затем короткая команда:
— Никта, Эреб взять его!
Топот собачьих лап удалялся вдоль набережной туда, куда припустил китаец.
Я бежал в другом направлении. Бегун из меня никакой, оставалась только надежда, что удастся затеряться в кварталах.
Сначала мне показалось, что за мной никого, но затем сзади накатила волна охотничьего азарта — бесшабашная, жадная и жестокая. Я оглянулся, чувствуя, как ноги становятся слабыми и ватными. За мной бежал темнокожий подросток примерно одного возраста с Фрэем, позади него развевались длинные косички, перетянутые яркими разноцветными резинками, которые только что не светились в темноте. Все это мелькнуло перед моими глазами за секунду, и я снова повернул голову вперед.
Он меня догонит. Конечно, он меня догонит. Только пожилой астматик не догнал бы. На миг я ясно увидел, как преследователь сбивает меня с ног, и мое тело катится по грязи. Сам не понимая, что делаю, я вильнул в сторону. Позади споткнулся и заругался парень с косичками. Освещение в проулке было скудным, но в какой-то момент я понял, что весь мой бег на пределе легких бесполезен — впереди маячила глухая стена тупика.
Доведенный до отчаяния, едва не плача, я на бегу подхватил какую-то коробку с мусором, стоявшую у стены, и, развернувшись, бросил в своего преследователя. В этот миг парень, словно гуттаперчевый, подпрыгнул вверх, перелетел через коробку, ухватился руками за штангу, на которой раньше, судя по всему, должен был крепиться уличный фонарь, и со всего размаха ударил мне ботинками в грудь. Я упал навзничь и некоторое время не мог дышать. Грудная клетка болела, словно мне только что сломали все ребра.
Темнокожий спрыгнул рядом, рывком за шиворот поднял меня на ноги — с его ростом это было не трудно — и молча потащил за собой обратно к пристани. Воротник впивался в горло прямо под кадык, мешая и без того затрудненному дыханию. Я не мог и не хотел больше сопротивляться. Бежать было некуда.
Из подворотни с лаем вынырнули две собаки — необычно крупные доберманы с окровавленными мордами. Значит, вот как кончил китаец. Я не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения. Возможно, меня ждет та же судьба. Парень с африканскими косичками свободной рукой потрепал собак по холке — животные издали какие-то щенячьи звуки, не вязавшиеся с кровью, что до сих пор капала со смертельных пастей.
Всю дорогу псы рычали на меня, один даже попытался укусить за ногу, но, получив грозный оклик: «Эреб, фу!», — униженно заскулил и больше ко мне не подходил.
Как только показалась пристань, стало понятно, что убежать не удалось не только мне. Жаба валялся на мостовой грязным подвывающим кульком, по лицу его текли крупные слёзы, смешиваясь
