к нам попал Пузик, я собирался сдать его властям — не хотел лишних проблем. Но Фрэй не позволил. С дотошностью старой няньки, порой обдирая пальцы в кровь, он выковыривал этого найденыша из скорлупы, в которой тот укрылся от внешнего мира. Я бы так не смог. Единственной моей благотворительностью была попытка научить безграмотного мальчишку читать, но и ее я так и не довел до конца.
Пузик бежал из колонии для малолетних преступников, что находилась по ту сторону, рядом с резервацией. Улепетывая от полиции, пацан не придумал ничего лучше, как кинуться в Стикс. Реку-то он переплыл, но попутно наглотался всякой отравы, так что, когда мы обнаружили его на берегу, был уже полумертвым. С отравлением удалось справиться с помощью Чень Шеня. Не знаю, что там было в колонии — судя по всему, не лучше чем в резервации — но долгое время Пузик напоминал мне звереныша, совершенно не приспособленного к нормальной жизни.
У парнишки нет вшитого кода, и, скорее всего, он уже может спокойно жить за пределами резервации — вряд ли его еще ищут, а сделать новые документы для нас сейчас не проблема. Но он не хочет… что ж, мы в ответе за тех, кого приручили.
— Чего затих? Решил все же забрать себе? — подал голос Фрэй.
Я очнулся и понял, что уже минут пять разглядываю кусаригаму.
Не так давно Фрэй и меня пытался привлечь к своему странному увлечению оружием. Он подарил мне кусаригаму — японское холодное оружие немного необычного вида, состоявшее из серпа, к которому цепью крепился ударный груз. Я тогда долго смеялся и сказал, что, если здесь есть цепь с гирькой, это еще не значит, что мы предназначены друг для друга. Фрэй же на полном серьезе прочел мне лекцию по технике владения кусаригамой, еще более невероятную оттого, что сам он этим приспособлением никогда не пользовался. И хотя я теперь знаю, как нанести противнику удар с помощью гирьки, или запутать цепью, а потом атаковать серпом, и даже разок попробовал метнуть сам серп, подарок так и остался висеть на стене в общем доме.
Оружие должно быть простым и родным. Все навороты — лишь пыль в глаза. Сам Фрэй, располагая такой невообразимой коллекцией, никогда не расстается лишь с одним ножом — старой потрепанной «Вишней», которая уже много лет служила ему верой и правдой.
— Похоже, что твой подарок — это единственное, что у меня сейчас осталось своего, — грустно сказал я.
Фрэй не обратил на мои слова ни малейшего внимания. Или сделал вид, что не обратил.
— Завтра ночью пойдешь со мной в «Бездну» — есть одна идея.
Отказываться было бесполезно — он просто скажет свое коронное «я так решил», и будет действительно так, как он решил. Спрашивать, что за «идея», еще бесполезней — если бы хотел, уже бы рассказал. Из всего «богатого» выбора мне оставалось только кивнуть.
Я вошел в комнату, которую мне выделили в доме Фрэя. Она была оглушительно пуста и безлика. Только сейчас до меня дошло, что после взрыва в своей квартире я потерял все — осталось только то, что на мне. Не скажу, что привязан к вещам, храню безделушки на память или не могу без чего-то обойтись. Но не отпускало странное чувство, будто ты остался голым посреди огромного поля. Ощущение звенящей пустоты, словно тебе предлагают начать все с самого начала. Пожалуй, впервые в жизни я испугался этого одиночества — мне стало необходимо, чтобы кто-то был рядом, услышать человеческие голоса, попробовать эмоции.
Я вышел из комнаты и, захлопнув за собой дверь, прислонился к ней с другой стороны. Казалось, что пустота будет ломиться вслед за мной сквозь эту дверь, пытаться ухватить за руку, за край одежды. Но пустота не рвалась — ей это не нужно, она и так была повсюду.
Я выдохнул. Усмехнулся. Схожу с ума, не иначе.
Первый этаж общего дома я называл «казармами». Здесь жили боевики, многие временно, но часто этовременнозатягивалось настолько, что ничем не отличалось отпостоянно. Здесь была общая кухня и тренировочный зал, в котором Гудвин гонял «старичков», чтобы они не теряли навыков. А многие теряли — жизнь стала размеренней, и, вращаясь на «золотом прииске» Фрэя, они очень быстро стали переплавляться из матерых бойцов в бизнесменов. Сошки поменьше становились вышибалами, менеджерами и прочей мало-внятной шушерой. Настоящих чистых силовиков оставались единицы.
К примеру, Манос. Никто, кроме Гудвина, не хочет с ним даже тренироваться. И людей сложно в этом винить: страх смерти для многих остаётся главным, а грек мог убить одним прикосновением. У него был совершенно уникальный дар (или, как сказали бы на материке, мутация). К тому же дар-перевертыш: та же сила, что под ладонями Маноса останавливала сердце, могла заживлять мелкие порезы и синяки.
Фрэй говорил, что если бы этому парню предоставили возможность изучать анатомию и медицину, то со временем он мог бы превратиться в гениального врача или даже целителя. Но Маносу такого шанса не дали. Еще подростком, не подозревая о своем даре, он убил несколько человек. И тогда его выбор был невелик: либо тюрьма, либо резервация.
Гудвин в очередной раз положил здорового грека на лопатки, используя знакомый мне прием из самбо, и остановил ребро ладони в сантиметре от горла ученика.
— Ты мертв.
Манос обезоруживающе улыбнулся и поднялся на ноги, схватившись за протянутую ладонь наставника.
— За сегодня в шестой раз. Еще четыре.
Возможно, Фрэй был прав насчет школы. Сейчас самое время что-то менять. Подбирать то, что выбросили другие. Превращать мусор в золотые слитки. У главы группировки свои радужные замки на воде.
На противоположной стороне зала, точно так же как я прислонившись к стене, стоял Зило. Этот тип меня недолюбливал, и не пытался скрыть своего отношения. Он преклонялся перед Фрэем и никак не мог понять особенного внимания своего кумира ко мне. Для многих, кто появился недавно, это была загадка. Я практически не принимал участия в делах группировки, но в то же время был неразрывно с ней связан. Фрэй прислушивался к моему мнению, хотя обычно не слушал никого.
Зило не сводил с меня своих странных переливающихся,
