Обливаясь потом, сняв рубахи, люди рыхлили податливую супесчаную почву, и острие лопаты то и дело скользило по не успевшей оттаять мерзлоте. Колонисты спешили скорее высадить картофель и рассаду.
В это время у них разгорелся спор.
— Как лучше копать? — спросил Илья и тут же добавил: — Мы переворачиваем землю дерном вниз и оставляем этот дерн в земле. Перепреет он или нет?
— Конечно, — сказал Зотов. — Весь расчет на природный перегной. Он даст пищу корням. Без него в земле пусто. Песок.
Илья задумался. Что-то прикинув в уме, он ответил:
— А по-моему, ты не прав. И дерн не перепреет, и перегноя не будет. Холодно в земле. Это тебе не полтавский чернозем и даже не московский подзол. Вечная мерзлота. С ней шутки плохи.
— Что ты предлагаешь?
— Я предлагаю содрать с почвы и сжечь весь дерн. Если мы его перевернем и закроем, он сыграет роль тепловой прокладки между солнцем и мерзлотой. Мерзлота не уйдет глубоко, а будет постоянно выстуживать верхний слой и мешать растениям нормально развиваться.
— Слушай, Илья, — сказал Федосов раздумчиво. — А может, и лучше, если мерзлота подвинется ближе к поверхности? Как ни говори, хоть вода для корней близко будет. Может, эта прослойка и предохранит растения от холода снизу?
Они спорили долго, и каждый упорно отстаивал свою точку зрения. Истина, как это часто бывает, родилась в конце спора. Земледельцы приняли соломоново решение: половину огорода вскопать обычным способом, а со второй половины сорвать дерн или сжечь его на месте, а уж потом вскопать.
С этого дня поляна по вечерам окутывалась едким дымом. Люди жгли моходерн и расправлялись с корневищами трав, обнажая супески. Что из этого получится? Если бы у них был навоз или перегной!..
В одно весеннее утро, когда колонисты открыли глаза и еще потягивались, расправляя усталые руки, Федосов вдруг прислушался к звукам, доносившимся из леса, и сделал знак молчать. Все притихли. Отчетливо стучал дятел, кричали сороки, глухо шумели верхушки лиственниц. И тут они услышали плеск воды, звон металла и еще какие-то чуждые лесу звуки.
Бросились к окнам. Зотов глянул на ручей. Под крутым берегом, в десяти метрах от дома, он увидел парочку оленей; они грустными глазами меланхолически смотрели на стены новой постройки. Рядом с оленями стоял человек и не спеша делал что-то с большим вьюком.
— Человек! — испуганно вскрикнул Оболенский и торопливо перекрестился.
Уж не думал ли он, что ему снова явился нечистый дух с реки, теперь уже в образе человека? Остальные не разделяли его точки зрения и шумно вывалились из дома, в одно мгновение окружив пришельца.
Он приветствовал их слабой улыбкой и покачиванием головы, не выказав при этом ни испуга, ни удивления. По-видимому, он был подготовлен к встрече: раз в тайге есть дом, значит, есть и люди. Стащив с животных вьюки, человек положил их на высокий берег, достал откуда-то колокольчик, привязал на шею оленю, тихо сказал два раза: «Мо-од! Мод!» — и шлепнул животное по спине. Оба оленя сошли в воду, перебрались через ручей и скрылись в лесу. А пришелец обернулся к людям и сказал, по-своему коверкая русские слова:
— Здравствуй, лючи![1]
— Здравствуй! — ответил Федосов. — Ты кто такой будешь, парень?
— Я-то? Шахурдин. А звать меня Ведикт. И еще Никола. И Матвейка. — Он улыбнулся, развеселившись тем, что у него так много имен.
— Откуда пришел, Матвей? — опять спросил Федосов, ухватившись за одно из имен.
Улыбка медленно сошла с широкого и плоского лица пришельца. В маленьких глазах возникла печаль. Он снял ружье, облокотился на него и начал говорить, медленно подбирая слова:
— Орочель посетил большой беда. Наш стойбище стоит плач, маленькие обглодал всю старый кожа. Кушать совсем нет. Пришла скверный болезнь, олень подох. Мяса не кушал два месяца. Дорога нет, помогай некому. Совсем помирать орочель собрался и послал меня искать купец, просить еда. Ты — купец? — Он протянул руку к Федосову. — Бери, шкура привез тебе, давай кушать, я скорей-скорей пойду домой, пока детка живой. Ну?..
Только теперь колонисты заметили печать долгой голодовки на лице Шахурдина. Глаза его лихорадочно блестели. Под старенькой курткой из кожи оленя угадывалось исхудавшее, жалкое тело.
— Пошли, Матвей, в дом, — скомандовал Василий Антонович. — Отдохни, поешь. Поговорим с тобой.
— Шкура возьми. — Он хотел поднять вьюки.
— Потом, потом... Давай пошли, парень.
У колонистов не было ни мяса, ни рыбы для гостя. Но у них были лепешки, горячий шиповниковый чай и овсяной кисель. Шахурдин ел много и жадно. Наевшись, он отодвигал от себя блюдо с киселем и лепешками и продолжал сидеть, разговаривая с колонистами, но не спускал глаз с пищи. А потом снова подвигал к себе блюдо, брался за ложку и опять ел, словно стремился наесться на много дней вперед.
Вот что рассказал Ведикт Шахурдин.
Их стойбище находится в верховьях реки, на которой Оболенский ловит рыбу, верстах в восьмидесяти, уже среди сопок Колымского нагорья. Там они охотятся, пасут оленей и добывают рыбу. Орочи, как выяснилось из рассказа, полуоседлая народность, и они не очень-то любят кочевать с места на место. Зима шла своим чередом. Мужчины бродили по тайге, женщины ловили рыбу в озерах. Среди зимы неожиданно потеплело, а потом снова ударили морозы. Они и сами не знают, что случилось за эти дни. Несчастье поразило неожиданно: все олени пали за три дня. Какая-то болезнь сморила их и сразу поставила жителей стойбища перед катастрофой. Охота в тех местах была неважной, голод быстро подкосил людей. Надо было уходить на новое место, а как уйдешь без оленя? Всю зиму люди перебивались чем придется, съели старые шкуры, варили кору, отрывали из-под снега бруснику. Смерть посетила яранги несчастных. С приходом весны, когда появилась дичь и охотники стали более удачливыми, полегчало. Но без оленей люди жить не могли, а идти пешком через тайгу — это все равно что идти на смерть. К тому же кончились патроны, а с ними и надежда на лучшие времена. И вот тогда Шахурдин в одиночку решил пойти к морю. Он ушел за горы к якутам, добыл двух оленей, навьючил их шкурами и отправился вниз по реке, чтобы отыскать купцов, выменять шкуры на продовольствие и порох и вернуться к своим, дать возможность перекочевать в удобные места.
— Купец ходи сюда каждый лето. В месяц, когда начинает кричать кукушка, — сказал Шахурдин и добавил: — Между маем и июнем. Видал на тот берег палка? Его шалаш. Ты — другой человек, не тот, — сказал он, кивнув Федосову. — Ты бедна купец, у тебя даже водка нет. Верно говорю, а? — И он засмеялся, довольный своим открытием.
