Читаем без скачивания Рожденные телевизором - Слава Тарощина

Достоевский Light

Завершился показ восьмисерийного фильма «Братья Карамазовы». Он продолжил относительно свежую традицию: презентовать очередную экранизацию классики к школьным экзаменам. Традиция отнюдь не случайная: потребительское отношение в обществе хоть к великим писателям, хоть к сдаче ЕГЭ весьма актуальна. О подобных проектах принято говорить уважительно. Пусть, мол, хоть так народ приобщится к высокому, а потом потянутся люди в книжные магазины, где знакомые сериальные актеры украшают обложки благородных томов.

Опыт Юрия Мороза, дерзнувшего перевести самый сложный, к тому же незаконченный роман Достоевского на телеязык, убедил меня в тщетности надежд. Режиссер впал в грех максимальной адаптации, в которой целиком растворился замысел писателя. Прием более или менее внятного пересказа сюжетов, основанных на биографиях героев, уместен в ментовской саге вроде «Каменской». И с этой задачей Мороз справляется. Но Достоевский не Маринина. Его интересует не внешняя, событийная, жизнь героев, но внутренняя, потаенная. Писатель, по точному замечанию Розанова, занимается «швами мирозданья». Когда швов нет, мирозданье рушится.

Дом Мороза возведен на песке. Он даже и фабулу толком воспроизвести не смог. Ведь проза Достоевского обманчиво мелодраматична. Федор Михайлович любил (на зависть современным мастерам мыла) различные геометрические фигуры, от треугольников до многоугольников, но только в качестве средства, а не цели. Когда цель пропадает, невозможно с точки зрения бытовой логики объяснить те или иные поступки героев. Все ключевые сцены Достоевского, от поездки к старцу Зосиме до важнейшей встречи в трактире Алеши с Иваном, намеренным «предвечные вопросы решить», упрощены и уплощены. С одной стороны, Мороза понять можно. Он снимает кино для зрителей, приученных с помощью ТВ мыслить не образами, а картинками. (Кстати, эта часть замысла, в которой даже имеются непривычные для сериалов общие планы, Морозу удается.) Какие уж тут философско-религиозные мотивы! С другой стороны, именно эти самые мотивы – генератор действия. Богоборческая «Легенда о Великом Инквизиторе» – центр всего. Сложнейшая по мысли вставная новелла, торопливо воспроизведенная, плохо вписанная в контекст фильма, окончательно затемняет смысл происходящего. Отношения умного, тонкого, образованного Ивана с отмороженным, выражаясь по-нынешнему, Смердяковым, их непостижимая мистическая близость (она-то и привела к главной трагедии, убийству Федора Карамазова) вообще выпали из поля зрения режиссера. В фильме нет главного – атмосферы Достоевского с его погружением в призрачный мир вечных двойников, с мучительными поисками истины, с прикосновением к «мирам иным».

В результате остается главный вопрос: а зачем все это? Ради чего Мороз надрывался? Любая мизансцена, кадр, монтажный стык – это выбор. Каков выбор Мороза? Что он сегодня вычитал у Достоевского? Нет ответа. Оттого и хорошие актеры (Белый, Лядова, Исакова, Горобченко, Голубев) в отсутствие концепции выглядят бледно. В них нет ни масштаба личности, ни «карамазовщины», без которой внутренний надрыв превращается в истерику.

Раз классика так отчаянно сопротивляется телевидению, может, лучше вернуться к начинанию Аркадия Арканова на том же ТВ? Он под аккомпанемент Леона Оганезова лихо укладывает сюжет «Идиота» в формат «Мурки». Выходит остроумно, поучительно и кратко – на радость сдающим ЕГЭ.

Пятый угол экрана

Канал «Культура» превращается в нечто среднее между складом готовой продукции и секонд-хендом

В последние годы у меня была отклонена всего одна статья – та, что посвящалась каналу «Культура». Достойнейший человек в достойнейшей газете объяснил свой отказ не цензурными, а морально-нравственными соображениями, мол, зачем бить своих, остальное ТВ еще хуже. Так в семье относятся к дальнему родственнику – не яркий, не интересный, тоску навевает, но вроде бы гадостей особых не делает. И в гости звать не хочется, и от дома отказать веского резона нет. Чем дальше, тем в меньшей степени я ощущала канал «своим». А на днях случилось событие, заставившее меня вернуться к теме отклоненной статьи. Но сначала о событии.

В течение четырех вечеров на «России» демонстрировался шестнадцатисерийный документальный фильм «Подстрочник». Семидесятисемилетняя Лилианна Лунгина, почти не меняя позы, рассказывала под телекамеру историю своей жизни. Фильм не отличался богатством изобразительных средств: одни и те же ракурсы «говорящей головы»; съемки мест, важных для ее жизни; ненавязчивая музыка. Но от неспешного повествования веяло чем-то таким настоящим, нездешним, несегодняшним, что оторваться было невозможно. Попытка проанализировать уникальное для нашего трэшевого времени явление вряд ли обернется удачей. Да, Лунгина замечательная рассказчица и отличная переводчица. Да, у нее муж известный сценарист, а сын еще более известный режиссер, который и «Остров», и «Царь». Да, она всегда дружила с лучшими – от «Дэзика» Самойлова до «Вики» Некрасова. Да, у нее экзотическое детство – жила в Германии, Палестине, Франции.

Но фильм – не об этом. Он – о внутренней биографии Л. Л. Подбирая слова, шлифуя мысль, уточняя как бы про себя формулировки, она тщательно фиксирует этапы духовного становления. Важнейший для себя вывод повторяет не раз и не два – интеллектуальное мужество дается труднее физического. На пересечении личности с историческим временем и рождается основная мелодия фильма. Лилианне достались людоедские времена. Но они не смогли задушить тот жгучий интерес к жизни, каждую минуту которой она проживала с максимальной полнотой. Для меня столь сильное впечатление от фильма – штука удивительная. Я знакома с Лилианной, бывала у нее на Арбате, знала многое из того, о чем она рассказывает. Ее чудесный дом считала одним из лучших в Москве. Открытость, веселость, любовь к людям, вписанность в культурный контекст хозяйки дома неизменно радовали и восхищали. Но только жанр подробного документального романа в бережном исполнении режиссера Олега Дормана помог увидеть подлинный масштаб личности.

А теперь перехожу от стихов к прозе. Одиннадцать лет «Подстрочник» пролежал, что называется, на полке. Дорман первым делом предложил его «Культуре», но тамошние начальники сочли фильм недостойным эфира. Понадобилось вмешательство Леонида Парфенова. Он отвез диски Олегу Добродееву, и тогда дело закрутилось, правда, уже на «России». Отчего же канал, для которого фильм был создан, отказался от него?

Увы, «Культура» давно превратилась в нечто среднее между складом готовой продукции и секонд-хендом. Разумеется, здесь есть много значительных программ – трансляции концертов, спектаклей, отличный кинопоказ. Однако самое интересное – не плод напряженной креативной мысли, а то, что дано каналу, так сказать, по праву рождения. Иногда мелькнет что-нибудь любопытное в «Линии жизни», иногда – в «Островах», иногда – в «Театральной летописи». Но данного перечня непростительно мало для уникального статуса пятой кнопки, существующей вне рейтингов и рекламы. Казалось бы, «Культуре» сам бог велел превратиться в зону поиска, эксперимента, в царство не-формата. Но вместо этого над каналом витает стойкий запах нафталина. Даже культурные новости во главе с Владиславом Флярковским залакированы и намакияжены до чрезвычайности, на их фоне паркетные «Вести» кажутся глотком свежего воздуха. Ощущение такое, будто здешние топ-менеджеры пребывают в глубокой спячке. Все, что мешает сему благодатному процессу, безошибочно выжигается каленым железом.

Историю о том, как из телеверсии концерта, посвященного десятилетию канала, вырезали в исполнении Михаила Козакова сначала стихотворения Пушкина, а потом басню Крылова «Пестрые овцы», можно рассказывать как анекдот, но ведь это быль. Контролировать не только сущее-видимое, но и зрительские ассоциации – у Крылова устроители концерта усмотрели намек на критику властей – добрая советская традиция. А вот Андрей Максимов точно не занимался никакими намеками, но тоже не угодил. Его «Ночной полет» – долгожитель экрана. Программа, идущая в прямом эфире и всякий раз в разговорах с людьми искусства осененная конкретным информационном поводом, должна была стать сюжетообразующей на «Культуре», хотя бы потому, что живая. Да и такие интервьюеры, как Максимов, на дороге не валяются. Но вот уже и «Ночной полет» отлетался. Задыхаются от недостатка воздуха столь штучные телеведущие, как Михаил Швыдкой со своей «Культурной революцией», Александр Архангельский («Тем временем»). Скучно и Виктору Ерофееву в «Апокрифе» – все дозволенные темы проговорены, остались, видимо, те, что способны (к ужасу руководителей) вызвать неконтролируемые ассоциации.

Кстати, о литературе. Тут программная политика канала дает, пожалуй, самый ощутимый сбой. Ничего не имею против Николая Александрова, он человек профессиональный, обаятельный, но не настолько, чтобы вести целых три программы о литературе (а может, уже меньше или, напротив, больше – летом не поймешь). Его передачи «Порядок слов», «Разночтения», «Экология литературы» по ровной интонации, вялому ритму и неотчетливому содержанию слабо отличимы друг от друга. Авторские предпочтения вообще, похоже, часто лежат в сфере, весьма далекой от подлинного творчества. В «Порядке слов» на автопилоте анонсируются книги двух-трех крупнейших издательств. В претендующих на аналитичность «Разночтениях» царят мир, дружба и ньюсмейкеры. Тут обсуждаются не явления литературы, а проекты. Помню, как меня поразил проект «Ярмольник», упоенно демонстрирующий новое увлечение – аудиокниги. Жестом сеятеля актер разбрасывал убедительные оценки: «У Стругацких устарела форма, я немного поджал „Трудно быть богом“, а у Набокова я не сократил ни одной запятой, так как он – гений». Ныряя в пучины литературоведения, Ярмольник не забыл подарить кассету критику Михаилу Эдельштейну (ему почти не удалось раскрыть рта) с просьбой написать рецензию…