– И да, и нет. Мы выросли вместе и пошли в Школу искусств в одно и то же время, и Батчи была моей лучшей подругой, когда мы обе были девчонками-сорванцами. Но Батчи так и не переросла эту стадию. Она всегда была слишком большой и крепкой для девочки и отпугивала окружающих своим мальчишеским поведением. Мне жаль Батчи. Сейчас у нас с ней мало общего, за исключением воспоминаний о старых временах.
– Как получилось, что она оказалась в среду ночью у вас дома?
– Она была единственным человеком, которому мне пришло в голову позвонить. После того как я нашла Эрла и уведомила полицию, я не знала, что мне делать. Мне была нужна поддержка, хоть чья-то, и я позвонила Батчи. Она тут же приехала, отвезла меня домой и сказала, что останется со мной на несколько дней. Сейчас я не могу от нее избавиться.
– Зачем она это делает?
– Ей нравится быть моим защитником. Ей необходимо знать, что она кому-то нужна. У Батчи мало друзей, и она имеет раздражающую манеру цепляться за тех, кто у нее есть.
– Какого мнения о ней был ваш муж?
– Она абсолютно ему не нравилась. Эрл хотел, чтобы я порвала с Батчи. Но очень трудно порвать с тем, кого знаешь всю жизнь, особенно когда ваши пути постоянно пересекаются… Я не знаю, зачем рассказываю вам все это. Я, должно быть, уже надоела вам?
– Нисколько. Вы…
– Мне нужно было поговорить с кем-то, кто бескорыстен и полон сочувствия. С вами легко говорить. Что, все журналисты такие?
– Мы хорошие слушатели.
– Я чувствую себя сейчас намного лучше. Спасибо вам.
Зоя откинулась на спинку стула и замолчала. В ее лице появилась нежность.
Квиллер пригладил усы кончиком трубки и почувствовал, что его губы складываются в улыбку.
– Я рад, что смог…
– Вы, наверное, ищете материал для вашей колонки в газете? – Сияющее выражение лица Зои как-то не считалось с этим вопросом.
– Конечно, я всегда…
– Я хотела бы рассказать вам о Нино. – Она произнесла имя с ударением на «о».
– Кто этот Нино? – спросил Квиллер, скрывая легкое разочарование за оживленным тоном.
– Он создатель Предметов. Некоторые называют его джанк-скульптором[5]. Он создает полные глубокого содержания конструкции из хлама и называет их Предметами.
– Я видел их в галерее. Один из них был куском канализационной трубы, проколотой велосипедными спицами.
Она тепло улыбнулась:
– Это Предмет номер семнадцать. Разве он не красноречив? Он жизнеутверждающий, но в то же время отвергает псевдомир вокруг нас. Разве вы не были захвачены его бунтарским духом?
– Сказать по правде… нет, – ответил Квиллер с раздражением. – Он выглядел как кусок канализационной трубы с несколькими велосипедными спицами.
Зоя бросила на него ласковый взгляд, в котором упрек смешивался с жалостью:
– Ваш глаз еще не настроен на восприятие современного искусства. Но со временем вы научитесь ценить его.
Квиллер сердито скосил глаза на свои усы. Зоя с энтузиазмом продолжала:
– Нино мой протеже, можно сказать, мое открытие. В нашем городе много талантливых художников, но я могу с уверенностью сказать, что Нино – больше чем талант. Он гений. Вам следует посетить его мастерскую. – Она резко подалась вперед. – Вы хотели бы встретиться с Нино? Я уверена, получился бы прекрасный материал для газеты.
– А как его полное имя?
– Девять-о-Два-Четыре-Шесть-Восемь-Три, – сказала она. – Или, может, Пять. Никогда не могу вспомнить последнюю цифру. Мы называем его просто: – Нино.
– Вы имеете в виду, что у него номер вместо имени?
– Нино нестандартен, – объяснила она. – Он никогда не подстраивается под условности общества.
– Он носит бороду, конечно!
– Да. Откуда вы знаете? Он даже говорит на своем собственном языке, но зачем ждать обычных поступков от гения? Использование номера вместо имени – часть его протеста. Я думаю, только его мать и люди из тайной полиции знают его настоящее имя.
Квиллер посмотрел на нее:
– И где этот чудак живет?
– Он живет и работает в гараже за литейным цехом. Его мастерская, возможно, шокирует вас.
– Я не думаю, что меня так уж легко шокировать.
– Надеюсь, вас удивит его коллекция найденных вещей.
– Хлам?
– Не только хлам. У него есть несколько очень красивых вещей. Бог знает откуда он их берет. Но главным образом это хлам, прекрасный хлам. Нино обладает талантом находить среди уличного хлама превосходные вещи. И если вы встретитесь с ним, попытайтесь понять природу его художественного восприятия. Он видит красоту там, где другие видят только мусор и отбросы.
Квиллер с восхищением смотрел на Зою, поражаясь ее спокойному воодушевлению и уверенной манере держаться. Он не понимал, о чем она говорит, но наслаждался звуками ее голоса.
– Я думаю, вам понравится Нино, – сказала она. – Он стихийный и настоящий – и несчастный в некотором роде. Но может быть, и вы, и я – тоже несчастные люди, живущие согласно заранее предначертанному плану. Это похоже на следование шагам танца, созданного мастером-диктатором. Танец жизни должен создаваться последовательно, от момента к моменту, с уникальным и спонтанным отношением к каждому мгновению.
Квиллер оторвал восхищенный взгляд от Зои и спросил:
– Могу я задать вам личный вопрос? Зачем вы рисуете такие непонятные вещи, когда можете писать портреты реальных людей в реалистической манере?
Зоя снова ласково посмотрела на него:
– Вы так наивны, мистер Квиллер, но честны. И это хорошо. Реальные вещи можно запечатлеть фотоаппаратом. Я творю в духе своего времени. У нас нет ответов на все вопросы, и мы знаем это. Иногда меня саму удивляют мои творения, но они есть мой художественный ответ на жизнь, какой я вижу ее сегодня. Настоящее искусство всегда есть выражение своего времени.
– Я знаю.
Ему хотелось, чтобы Зоя его убедила, но он не был уверен, что у нее это получится.
– Когда-нибудь мы должны обсудить эту тему более подробно. – Выражение ее лица поразило Квиллера.
– Я буду счастлив, – ответил он мягко.
Возникла неловкая пауза. Квиллер нарушил ее, предложив Зое сигарету.
– Я бросила курить, – напомнила она.
– Печенье? Это шоколадное печенье.
– Нет, спасибо, – отказалась она.
Он указал на картину Моне, висевшую над камином:
– Что вы думаете об этом? Она была здесь, когда я вселился.
– Если бы это была хорошая картина, Маунтклеменс не сдал бы ее в аренду вместе с квартирой, – сказала она резко, и быстрая смена ее настроения удивила Квиллера.
– Но у нее прекрасная рамка, – возразил он. – А кто делает рамы в галерее Ламбретов?
– Почему вас это интересует?
– Просто любопытно. Люди отмечали их прекрасную отделку. – Это была ложь, но Квиллер хотел получить ответ на свой вопрос.
– Ну… Я могу рассказать вам и об этом. Их делал Эрл. Он делал все рамы сам, хотя и не хотел, чтобы об этом знали. Это разрушило бы его имидж.
– У него было так много работы: он делал рамы, вел бухгалтерские книги, занимался галереей…
– Да. Последний раз, когда я видела его живым, он жаловался на то, что перегружен работой.
– Почему он не нанял помощника?
Зоя пожала плечами.
Это был весьма неопределенный ответ, но Квиллер принял его.
– Вы вспомнили что-нибудь, что может помочь следствию? Может, что-нибудь из того, что ваш муж говорил, когда вы были в галерее в половине шестого?
– Он не сказал ничего важного. Он показал мне несколько гравюр, которые только что прибыли, и я сказала ему… – Она внезапно запнулась. – Да, был телефонный звонок.
– Что в нем было необычного?
– Я особенно не прислушивалась, но то, что Эрл говорил, не имеет особого значения, во всяком случае сейчас мне так кажется. Он говорил что-то о большой машине.
– У вашего мужа был автомобиль?
– У каждого торгового агента должен быть автомобиль. Я их терпеть не могу.
– Что он говорил об этом автомобиле?
– Я не обратила особенного внимания на этот звонок, но слышала, как он говорил, что нужно положить картины в этот автомобиль для отправки. Эрл говорил, что автомобиль стоит в аллее, он повторил эту фразу несколько раз. Вот почему я об этом вспомнила… Я не обратила тогда на это внимания, но сейчас это кажется мне странным.
– Почему это кажется вам странным?
– Наш автомобиль был в мастерской. Его должны были отремонтировать. И он по-прежнему там. Я не забирала его. Эрл оставил его возле гаража в то утро. И тем не менее он настаивал по телефону, что автомобиль стоит в аллее, словно человек на другом конце провода спорил с ним.
– Вы знаете, с кем он разговаривал? – спросил Квиллер.
– Нет. Но создавалось впечатление, что звонили издалека. Знаете, люди обычно кричат, когда между ними большое расстояние. Даже когда хорошая связь, они думают, что должны повышать голос.
