— Это точно.
— Вот он, здесь, — он остановился перед огромной дверью, запертой на висячий замок. Вытащив связку ключей, он начал перебирать ее в поисках нужного. — До Включения оно был наш основной склад. После него, он стал таким непредсказуемым, что мы использовали его только при переполнении других складов. Четыре года назад мы вообще потеряли возможность им пользоваться.
Под Включением он подразумевал тот первый раз, когда Питтсбург попал на Эльфдом. В обычной манере, жители Питтсбурга использовали это слово и для обозначения первого раза, и каждого последующего, после того, как Выключение возвращало Питтсбург на Землю. Сам термин «Выключение» был неверен, поскольку врата никогда полностью не выключались, а только резко снижали мощность; обстоятельство, на которое она рассчитывала, когда собралась их уничтожить. Они могли остановить резонанс, только полностью отключив орбитальные врата, конструкция которых не позволяла легко это проделать. Несчастная команда, которая обслуживала врата, скорее всего даже не представляла, что происходит, или как это остановить. Тинкер старалась не думать о том, как бедняги пытались спастись, перед тем как врата были разорваны на куски резонансом. Смогли ли они покинуть объект? Были ли на орбите вокруг Земли корабли, которые могли их спасти? Или они тоже переместились в пространство над Эльфдомом, обреченные упасть вместе с огненными обломками ворот?
«Я — причина смерти разумных существ», — в отчаянии думала она, — «и я даже не знаю, скольких, или к какой расе они принадлежали»
Ну, будь я проклят. — Воджо отвернулся от двери, мрачно смотря на связку ключей, как будто бы она подвела его. — Ни один из этих ключей не подходит к замку. Думаю, что ключ сняли со связки, когда мы перестали пользоваться этим зданием. Я сейчас вернусь.
Пони и Штормовая Песня переговаривались шепотом. Тинкер услышала достаточно, чтобы понять, что Штормовая Песня переводила сказанное для Пони. Было ли удобство в виде отсутствия необходимости повторяться достаточной компенсацией за то, что ее секаша понимали всё?
Легкий звон привлек внимание Тинкер. Через дорогу стояла небольшая молельня бога местной веховой линии, молитвенные колокольчики звенели на легком ветру.
Боги веховых линий были воплощениями бога магии, Auhoya, бога хаоса и изобилия. Тинкер никогда не понимала до конца, каким образом он может быть одновременно и множеством богов и одним единственным, но узнала, что в том, что касается богов, не следует стремиться понять, как можно это делать в отношении науки. Боги просто были. Auhoya всегда изображался с охотничьим рогом и обоюдоострым мечом. Она предполагала, что это в определенном смысле отображало двойственную природу магии, которая, во многом сродни науке, использовалась и для созидания и для разрушения.
Она хлопнула в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание богов, низко поклонилась и добавила серебряный дайм[20] к той куче, которая уже была набросана на молельню
— Помогите мне все исправить, — прошептала она, добавив второй дайм. — Помогите мне никогда не устраивать такой бардак снова.
— Тинкер зе доми, — сказал кто-то позади, используя официальную форму ее титула.
Она развернулась и обнаружила стоявшего позади нее Дерека Мейнарда, руководителя ЗМА. Если Ветроволк являлся принцем Западных земель, то директор Мейнард был принцем Питтсбурга. Естественно, проявлялось и сходство в их внешнем виде, поскольку Мейнард напоминал эльфа и ростом и элегантностью. Он заплетал свои светлые волосы в длинную косу, носил цветной шелковый плащ и высокие начищенные сапоги. Она обратила внимание, что хотя его одежда была в основном белой, все контрастные вещи — серьги, жилет, плащ — были голубого цвета клана Ветра.
— Мейнард? Вы последний, которого я ожидала здесь встретить. Неужели у ЗМА закончилось мороженое?
— Я здесь, чтобы увидеть вас. — Мейнард изящно поклонился, приведя ее в замешательство. Годами ЗМА внушало ей ужас, а сейчас директор относился к ней как к принцессе.
— Меня? — к ее раздражению, слово вышло больше похожим на писк. Очевидно, кто-то еще не избавился от своего страха.
— Я слышал, что на вас напали вчера…
— Черт, неужели весь Питтсбург знает об этом?
— Может быть. Это попало в газеты. Как вы себя чувствуете?
— Очень хочу, чтобы люди перестали об этом спрашивать.
— Приношу извинения, — он окинул ее критическим взглядом, обратив внимание на шелковое платье, черный кожаный ремень с кобурой, и сияющие сапоги для верховой езды. — Я рад, что с вами все в порядке.
— Вы разыскивали меня только для того, чтобы узнать, как я себя чувствую?
— Да, — он махнул рукой в сторону молельни. — Вы изменили вероисповедание после того, как Ветроволк сделал вас эльфом?
— Я выросла в этой религии, — ответила она. — Мой дедушка был атеистом, или агностиком, в зависимости от настроения. Тулу часто сидела со мной как нянька, когда я была маленькой; она считала, что если за мной не присматривают человеческие боги, пусть меня защищают эльфийские.
— А кто-нибудь учил вас основам человеческой религии?
— Дедушка научил нас обмениваться подарками на Рождество, а Лейн зажигает свечи на Ханукку.
— Лейн Шанске? Я так понимаю, она иудейка.
— По крови, хотя и не совсем по вере. Это выглядит как какое-то сверхъестественное принуждение, что она сопротивляется, говоря, что не будет проводить ритуал Ханукки, как будто не хочет верить, но в последнюю минуту она достает свечи и зажигает их.
Мейнард кивнул, как если бы не считал поведение Лейн ненормальным. — Я понимаю.
— А я — нет. Если попытаться поговорить с ней о боге иудеев, то первую минуту она говорит, что ее бог — это единственный истинный бог, а в следующую — начинает утверждать, что с научной точки зрения ее история о сотворении мира невозможна. Это выглядит так, что она хочет, чтобы я знала суть ее религии, но не хочет, чтобы я верила, поскольку она сама неверующая — хотя на самом деле она верит.
— Вещи, о которых вам говорили в детстве — ваш страх, ваша религия, ваши предрассудкт — становятся настолько независимыми от вас, когда становитесь взрослыми, что от них очень трудно избавиться. Иногда вы даже не осознаете присутствие подобных вещей до момента истины, и после этого их внезапно становится так же трудно не заметить, как третью руку, и столь же трудно — избавиться от них.
— Вы говорите так, как будто вам пришлось через это пройти.
— Было несколько случаев, когда все, что мне оставалось делать, это целовать грязь и молиться.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
