Я слыхал, что многое изменилось на Соборной площади, а также на площади Клóвиса Бевилáква. Снесли, дескать, целый квартал и на его месте построили метро. Еще рассказывали про фонтан и про сады. Уверяли, что город похорошел. Мне нужно было это всё увидеть, дабы убедиться, что это действительно так.
Ездить на метро – да это же просто чудо! Я никогда не видел, чтобы люди так прекрасно себя вели. Вот это воспитание! Воздух свежий, всё хорошо проветривается. Приятный голос объявляет станции. Всё сверкает чистотой, словно космический корабль. Как будто я возвратился в детство.
Станция «Соборная площадь» напоминали подземный город, где сновали разнообразные люди. Ах! Что за люди! Кто бы подумал, что простые, обычные люди могут показаться фантастическими существами тому, кто двенадцать лет видел лишь заключенных, решетки, тюремные стены да охранников.
Таких людей в тюрьме я, ясное дело, не видел. Красивые, хорошо одетые. Девушки в мини-юбках… Хорошенькие детишки, симпатичные женщины. Длинные ноги, крутые попки, налитые груди. Всё совсем другое. А может, не в людях дело, а во мне? А мужчины… Ладно, Бог с ними. На мужчин я в тюрьме насмотрелся.
Сияя от восторга, я поднялся по эскалатору, вновь ощущая себя полноправным гражданином. Никакой слежки, никаких зверств – гуляй себе да гуляй! До чего же прекрасно всё, что вокруг! Соборная площадь меня просто очаровала. На улице Святой Терезы вместо жилых домов и ресторана «Жýка Пáту» появились деревья, сады и фонтан.
Одно только омрачило мне радость. На бетонных скамейках сидели оборванные ребятишки, в основном чернокожие, с глазами затравленных зверьков. Я, впрочем, был к этому готов. Это было новое поколение беспризорников. Я ведь тоже через это прошел. Только мне тогда было лет двенадцать – тринадцать, а этим – по семь или восемь. Глаза у них было красные – наркотики? – и очень недобрые. Их вид внушал сострадание и вместе с тем опасение. Но нельзя было показывать, что их боишься. От них всего можно ожидать.
Сделав несколько шагов, я увидел толпу народу возле фонтана. Из любопытства я подошел посмотреть. Не сразу понял, что привлекло внимание собравшихся. Там толпились только мужчины и мальчишки – ни одной женщины. Подойдя поближе, я не поверил глазам. Девочки. Лет по семь, по восемь, по десять. Короткие ветхие платьица. Без трусиков. Долговязые подростки, вытаращив глаза, швыряли монетки в чашу фонтана. Девочки бросались их подбирать. Мокрые платьица плотно облегали девчоночьи тела, обрисовывая формы. Торчком стояли крохотные груди, из-под задирающихся платьиц виднелись попки и кое-что еще.
Зрители продолжали швырять монеты. Девочки ныряли, поддразнивая собравшихся, которые пожирали их глазами, и улыбались. Многие зрители совали руку в карман. Я не верил глазам. Как это всё печально! Банда придурков насыщает похоть. Не будь это в центре города, при всем честном народе, парни бросились бы в воду и изнасиловали девочек.
Это были безымянные, безликие люди, потерявшие человеческий облик в своем сексуальном атавизме. И никто не расходился. Толкались локтями, чтобы лучше было видно.
Девочки складывали монетки в мешочек. Заработок казался легким. Было холодно, они дрожали, вылезая из воды. Но не уходили. Для них это было золотое дно. Если бы такое шоу длилось ежедневно по нескольку часов, они наверняка зарабатывали бы не меньше, чем проститутки на панели.
Так и подмывало взять палку да отлупить как следует этих придурков. Но я просто повернулся и ушел. Сердце у меня щемило. К тому времени я успел стать противником насилия. Больно было глядеть на такой «спектакль». Если бы я мог взять этих девочек отсюда, приютить у себя дома, определить в школу, заботиться о них… Эти девочки-беспризорницы не знают, какой страшный вред причиняют сами себе.
Язвы родного города… У меня пропала охота гулять, и я решил вернуться в тюрьму. Там я хотя бы знал, что меня ожидает и как с этим бороться, если потребуется. И только ночью, засыпая, я вспомнил, что назначил свидание любовнице, а сам не пришел. Из-за печального зрелища у фонтана я забыл, что меня ожидает хороший секс. Быть может, это добрый знак?
Университет ничем новым не радовал. Некоторые лекции перестали меня интересовать. Один профессор настолько наскучил мне своими бесконечными повторами, что я встал и ушел с лекции. Я пребывал в какой-то апатии и вдруг вспомнил про метро.
Я не колебался ни секунды. Хотелось чего-нибудь хорошего, нового и упорядоченного. Умственного, я бы сказал. В университете я иногда выходил из терпения. Не все лекции устраивали меня по содержанию. Порой мне хотелось самому читать лекции. Некоторые вещи я знал досконально и был уверен, что смогу облечь их в интересную, занимательную форму.
Метро, как я уже знал – это многолюдье и безмолвие. Кто бы мне сказал раньше – я не поверил бы. Я свободно дышал, не чувствуя ни вины, ни раскаяния. Прогуливать лекции я не мог. Мои успехи должны были быть отличными. На этом настаивала тюремная администрация. Иначе меня лишат права посещать университет. Я вышел на Соборной площади. Меня тянуло к фонтану и к девочкам. Вечерело. Я решил съесть бутерброд и выпить лимонаду. На несколько мгновений я задумался, путаясь в воспоминаниях. Расплатившись, я отправился туда, где в прошлый раз видел девочек. Собирался дождь. Народу там не было.
Я покружил по площади, с возмущением вспоминая то, что видел в прошлый раз и собирался было уйти, как вдруг услышал жалобный девчоночий голосок: «Дяденька, купи мне конфетку». Я хотел было сунуть девочке денежку, чтобы отвязаться, да вспомнил собственное бесприютное детство. Я ведь частенько ночевал на улице, спасаясь от отцовских побоев, и на своей шкуре знал, что такое холод и дождь. Я терпеть не мог выпрашивать милостыню – ощущал себя ничтожеством. Когда я воровал, меня, по крайней мере, за человека считали.
«Попадусь – накажут», – думал я. И действительно наказали. Когда сажали несовершеннолетних, над ними особенно издевались. Орали, что так, мол, нам и надо. Раз уж родителей не заботит наше воспитание, они, дескать, сами им займутся. Как нас били! Невдомек им было, что дома именно так меня и «воспитывали».
Девочкин взгляд пробудил во мне воспоминания. Просила она робко, словно не желая докучать.
– Дяденька, дяденька!
– Пойдем. Куплю тебе чего-нибудь поесть.
– Не надо. Только конфетку.
Она, конечно, взяла всё, что я ей дал. Сказала, что отнесет матери и братьям. Своим промыслом она занималась около года. Родная мать привела ее к фонтану и велела делать так, как другие девочки. Приходила она не каждый день. Девочки объединялись в группки по пять или семь душ и соблюдали очередность. Они были «хозяйками» фонтана, но имели право приходить только три дня в неделю. Воскресенье – выходной. Ей шел тринадцатый год, но выглядела она младше своих лет. Всё, что она зарабатывала, шло на пропитание пятерым младшим братьям. Она еще кое-чем подрабатывала.
