сожалением, — лес, всё-таки. Надо ещё сейчас осмотреть друг друга на предмет клещей. Пока голые — удобнее всего.
— Нет в тебе, Алик, никакой романтики, — фыркает Надя, — тут же рай земной. А ты про клещей.
— Попадёшь в больницу с боррелиозом, — пугаю её, — придётся тебе туда апельсины таскать.
— Зачем, апельсины? — искренне удивляется блондинка, — а главное, где ты их возьмёшь?!
Вот что значит — расслабился. Совсем забыл, в какое время живу. Здесь в ящиках из-под цитрусовых скорее можно Чебурашку найти, чем сам положенный продукт.
— У нас в районе теплица есть, — выдумываю на ходу, —экспериментальная. Там много чего выращивается, и апельсины тоже.
— Я люблю апельсины, — заявляет Надя, — или ты их только в больницу носишь?
— Сейчас несезон, вроде, — отговариваюсь я, — их к Новому году растят. Прямо к праздничному столу.
— А-а-а… — девушка огорчённо качает головой, — а у чего сезон?
— У шашлыка нашего сезон, — говорю, — пойдём, а то всё без нас съедят.
— Юлька может, — подтверждает блондинка, — она страсть какая прожорливая. И куда в неё столько помещается… а тут лишний пирожок съешь, и всё…
Она с тоской гладит себя по безупречному животику. Как и многие девушки с идеальной фигурой, Надя считает, что она толстая.
— Чистое мясо и овощи, идеальная диета, — говорю уверенно, — не то, что ваши оладушки со сгущёнкой.
Отдалённые звуки из динамика магнитофона ещё доносятся до нас, так что заблудиться нереально. Хотя мы оба сейчас не против немного потеряться. Мы идём, сплетя пальцы, и останавливаемся под каждым деревом.
Нас приклеивает друг к другу, словно внутри появились магниты. Целуемся, как будто проверяем, что эта неожиданная связь между нами не прервалась, не осталась там, на земляничной поляне.
— А я ещё ехать не хотела, — рассказывает по дороге Надя.
— Почему? — удивляюсь я,
Нам сейчас совершенно всё равно, о чём говорить. Просто нравится слышать друг друга.
Я знаю, что это пройдёт. Через две или три недели она уедет в город, а ещё через месяц даже не будет вспоминать обо мне. Помню, что у меня самого в жизни были десятки таких Надь… Кать…Наташ и Кристин…
Помню, но не хочу думать об этом, гоню от себя это знание и у меня получается. Виной тому моё подростковое тело, которое выдаёт на всё свой собственный набор эмоций и реакций, с которым совсем непросто совладать. Или сама эпоха, как ни крути, всё же менее грязная и циничная, чем та, в которой я жил.
— Думала, что скучно будет, — объясняет она мне, — какие тут развлечения в вашем захолустье.
— И как?
— Не скучно, — Надя кладёт мне руку на плечо, и мы снова целуемся. — И вообще, ребята по вечерам под гитару песни поют, истории разные рассказывают. У нас есть такие, кто в экспедициях весь Союз объехал, — добавляет она, очевидно, чтобы я сильно не загордился.
— Романтика, — киваю головой, полностью игнорируя её подначку. — А сами раскопки, как?
— Надоело, — блондинка морщит носик, — отщепы, трапеции, нуклеусы… я вообще археологию с третьего раза сдала, — кокетливо хвастается она.
— А зачем на истфак пошла? — удивляюсь.
— Родители настояли, — вздыхает Надя. — Я сама на журфак хотела. Но отец настоял, говорит, что только так я смогу пойти "по его стопам", —она явно цитирует, высоко подняв подбородок и нахмурив брови.
Понимающе киваю.
— Почему ты не спрашиваешь, кто мой отец? — интересуется девушка.
Она возвращает меня в реальный мир, далёкий от "Незнайки в Солнечном городе" и других детских книжек про "победившее коммунистическое завтра".
Истфак не зря называли "партийным факультетом". Скифское золото и новгородские берестяные грамоты там сейчас интересуют только отдельных энтузиастов.
Тут изучают марксизм-ленинизм, истмат и диамат, таинственные науки советской эпохи, которые как астрология и алхимия в средневековье обещали дать ответы на все вопросы и дать знатокам в руки рычаги, управляющие вселенной и историческим процессом.
Диплом истфака — это пропуск в мир "кабинетов из кожи", должностей, служебных Волг и спецпайков. Случайные абитуриенты сюда поступают редко, и исключительно, с выдающимися результатами. Номенклатуре тоже нужна свежая кровь.
В большинстве своём, это чьи-то детки, которые постигают "единственно верное учение" и в то же время налаживают те самые связи, которые позволят будущим ректорам или парторгам звонить судьям и прокурорам, с которыми они когда-то ели из одного котла и пили самогон из одной фляги.
А ещё тут можно выгодно выйти замуж или жениться. И второй вариант намного более частый. Если "дворняжка" в номенклатурной семье рискует оказаться в роли бесплатной служанки, поговорку про "девушку и деревню", придумали ведь не сами девушки, правда?
То, папам дочек нужны башковитые "наследники". Желательно послушные и благодарные, которые всегда будут помнить, кому обязаны своей карьерой. Так что, Надя, прости, мне наплевать, кто твой отец.
— А что, твой папа — профессор археологии?! — изображаю круглые от удивления глаза.
Надя приподнимается на носочки и чмокает меня в губы.
— Обожаю тебя, — неожиданно сообщает она.
— За что? — обалдеваю слегка.
— С тобой так легко, — говорит она с невероятной женской логикой, — легко и весело, мне еще ни с кем так не было. Пошли у Юльки шашлык отбирать.
Пока нас не было, народу в лагере прибавилось.
— А что Серёжа здесь делает? — задаёт Надя великолепный в своей наивности вопрос.
Из незваных гостей мне знаком только "старшак" Серёжа. Он хмур, всклокочен и сильно пьян. Метровый дрын квадратного сечения в руке говорит о серьёзности намерений. Врукопашную этот говнюк сойтись со мной не решается. Это некоторым образом льстит.
Непонятно, как он нас нашел. Проследил, что ли, говнюк.
За спиной у Серёжи переминается с ноги на ногу "группа поддержки". Ещё четверо "слонов", хорошо подогретые и прихватившие с собой черенки от лопат. Мстительный урод обеспечил себе абсолютное численное преимущество.
Разговор ведётся на повышенных тонах. Гости интересуются "где этот хрен с фотоаппаратом". Возмущённая Юлька посылает их на три буквы. Серёжа взывает к её совести, их отношениям в прошлом и к корпоративной археологической этике.
По его словам, такие, как она с подругами, позорят исторический факультет, Белоколодицкий Государственный университет и всё советское студенчество в целом. Женька молчит, напряжённый, как электричество.
Разговор идёт недавно, даже сломать ничего
