Читаем без скачивания Виктор! Виктор! Свободное падение - Ф. Скаген

Он позвонил в полицейский участок из автомата в центре. Решил не рисковать лишний раз понапрасну. Но на том конце женский голос с самой естественной в мире интонацией сообщил, что паспорт господина Гюлльхауга готов.

В качестве гримерной он использовал старое место — туалет библиотеки Научных обществ. Вырядившись по всем правилам — борода, очки, шапка, — он толкнул стеклянную дверь полицейского участка и прошел к паспортному столу. Никаких подозрительных взглядов.

— День добрый!

— Я хотел бы получить паспорт.

— Фамилия?

— Гюлльхауг.

— Минуточку. — Роется в архивных карточках и стопке готовых паспортов. — Пожалуйста. Могу я взглянуть на квитанцию?

— Пожалуйста.

— Распишитесь вот здесь, под фотографией.

Служащий раскрыл свеженький паспорт и ткнул пальцем. Мартенс медленно выводил буквы и чувствовал, как страх огнем жжет пятки. Спокойно. Сосредоточься. Ты не Мортен Мартенс. Ты — Одд Кристиан Гюлльхауг, медбрат из лечебницы в Эстмарке, и каждый раз, как тебя попросят, ты обязан расписываться совершенно одинаково. Дома он долго репетировал, но в этот решающий момент сознание вдруг вышло из под контроля. Уголком глаза он посмотрел на квитанцию и вдруг вспомнил подпись до последней закорючки. Он расписался четко и естественно, с правильными завитушками на К и Г. Уф! Служащий взял паспорт и сличил обе подписи. Потом поднял голову и скользнул взглядом по лицу перед собой. Одобрительно кивнул. В этот раз можно было и не брать с собой свидетельства о крещении.

Секундой позже Мортен Мартенс превратился в обладателя нового паспорта — одновременно подлинного и поддельного, выданного властями по всей форме, хотя и полученного в результате ловкого обмана. Он небрежно сунул паспорт в карман и спокойно пошел к выходу, хотя ноги у него дрожали. Придержал дверь господину средних лет в кожаной куртке, входившему в участок. Тот дружески кивнул в знак благодарности.

Где-то я уже видел это лицо, испугался Мартенс. Но не вспомнив, где и когда, он позабыл тревогу и предался переживанию нового триумфа. Дрожь прошла, сменившись переливчатым удовлетворением. Он снова поразился, как легко все обтяпать, если с головой подойти к делу. Теперь у него два норвежских паспорта, но своим он никогда больше пользоваться не будет. Наоборот, он останется неопровержимым доказательством того, что он не покидал пределов Королевства Норвегия.

Добрый старый школьный друг Одд Кристиан, скоро тебя ждет добрая старая Англия! Я твой милосердный ангел. Я уведу тебя из психиатрического карцера в места, о которых мы вместе грезили в детстве. Я сниму шоры с твоих глаз и покажу тебе все, чего тебе в жизни не увидеть. Угощайся, Одд Кристиан, теперь тебе снова позволено отведать всего, чего лишила тебя судьба-злодейка! (Только на долю секунды устыдился: бедный, убогий недоумок.)

Во всяком случае ты должен знать: твоя горькая судьба дала разбег другому человеку, твоему заклятому другу. А это кое-что, Одд Кристиан!

Теперь оставалось только тянуть время. В начале февраля он понял, что Нильсены встревожились не на шутку. Переигрывать тоже не надо: еще осталась пара месяцев. Нужно, чтоб они просто были готовы. Когда он исчезнет, они доложат полиции, как он был угнетен все последнее время. То же расскажут и коллеги по работе. И Анита, которая почти отчаялась завязать с ним контакт. Он готов был биться об заклад, что она скоренько смирится с тем, что отец так распорядился своей судьбой. Об этом позаботится Кари. Но сама Кари — каково ей будет? Тут гадать бесполезно, он никогда не мог понять эту женщину. Если эта глупая, эгоистичная дура замучается угрызениями совести, он не будет иметь ничего против. Возможно, ей даже придется признать, что причина — в ней. С другой стороны, он несколько остыл. Его жаркая мечта о мести чуть поутихла. Он больше не считал, что она заслужила прожить остаток жизни под гнетом чувства вины; такое самобичевание могло передаться и Аните. Больше всего его занимало, как все устроится с ним самим. Нетерпение нарастало с каждым днем, тем более что солнце поднималось все выше над горизонтом.

А кругом не могли дождаться только одного — чемпионата мира по лыжам в Осло. Осталось четыре недели! Три! Две! Ни о чем другом никто не говорил. В дни соревнований половина служащих типографии собиралась пойти в отпуск и проводить дни перед телевизором в золотом хмелю. Никто не сомневался, что этот чемпионат будет для Норвегии золотым, как никогда. Сёр-Трёнделаг будет впереди, предрекал Грегерсен, и даже Мартенс не сомневался, что Верит Аунли и Оддвар Бро выйдут победителями. Но если коллеги собираются сопереживать чужим успехам, то он лично решил ВЫИГРАТЬ ЗОЛОТО САМ. Восхитительные фунтовые бумажки можно обратить во все, чего его душенька пожелает. Если б они знали, коллеги чертовы! В пятидесятый, наверно, раз от мысли о деньгах он чуть не лишился чувств. Он весело насвистывал, когда однажды вечером неожиданно напоролся в саду на фру Нильсен. Неудачно. В оставшееся время нужно удвоить внимание. Выйти сейчас из роли равнозначно катастрофе. Никто не должен говорить потом, что перед самым исчезновением он выглядел настораживающе веселым, как будто находился в предвкушении чего-то радостного.

В среду десятого февраля он получил первое предупреждение о том, что его план, возможно, не так совершенен, как ему казалось. Обычно по дороге на работу он покупал «Дагбладет» или «Верденс Ганг». Ему больше нравилась «Дагбладет», несмотря на неприлично большое количество опечаток. «Верденс Ганг» он любил меньше из-за убогого исполнения. В тот день в «Дагбладет», в статье под заголовком «ТАК МОЖНО ИЗОБЛИЧИТЬ ФАЛЬШИВОМОНЕТЧИКОВ» он прочитал, что на вооружение норвежских банков вот-вот поступят специальные лампы, способные выявить фальшивые банкноты, чеки и кредитки. Ими уже пользуются в нескольких европейских странах. Ламп Мартенс не боялся: с точки зрения графики его банкноты безупречны. Но он содрогнулся, прочтя о минитестерах, определяющих подлинность металлической полосы. Другими словами, в Англии надо избегать банков, в которых обмениваемые купюры тщательно проверяют. Придется пользоваться почтами и супермаркетами.

В остальном газета обсасывала мельчайшие подробности предстоящего мирового первенства. Есть сведения, что Ян Линдвал нездоров. Первые зарубежные участники уже прибыли. Осталось всего восемь дней! Семь!

ОСТАЛОСЬ СЕМЬ ДНЕЙ!

Утром в пятницу двенадцатого февраля Мортен Мартенс не предполагал, что его личный обратный отсчет начнется именно в этот день, намного раньше всех его расчетов. И он досчитает до нуля быстрее, чем за семь дней.

Обычно он не ездил на работу на машине. Вместо этого он добирался до центра на автобусе, а оттуда шел пешком до Иннхередсвейен.

Но в этот день сочился мерзкий дождик. Погода сменилась несколько дней назад; суровая зима, похоже, выдохлась. Ждавшая на приступке у дверей газета промокла. У почтальона, как всегда, не хватило времени сунуть ее в ящик. Он забрал и газету Нильсенов и повесил сушиться на перилах на первом этаже. В семь десять он, как обычно, сел завтракать. Съел два бутерброда с апельсиновым мармеладом, выпил кофе, раскурил трубку и пробежал глазами газетные заголовки: «Виллок обещает и гидроэнергию, и безопасность. Сегодня парализован весь Вердал — два дня общей забастовки дают плоды. Южный Ливан в опасности. Мы не развалим НРК, заявляет Лангшлет. Улав Яреволд вернулся из Польши: тяжелая и незабываемая поездка. Послезавтра — День матери!»

Сразу же пришлось включить дворники. Рассвело, но открывшийся вид удручал. Грязные сугробы и слякоть угнетающе действовали на психику. Даже люди, сражавшиеся в это утро с заворачивавшимися кверху зонтиками, не вызывали у него улыбки. Что, в общем, было удачно. Сегодня он решил изобразить Грегерсену один из своих самых темных дней.

Все же он не сдержал улыбки, открывая в раздевалке дверцу шкафа. На память пришло, как часто лежавшая здесь папка напоминала ему прежде обо всех опасностях затеянного им дела. Теперь все позади. Дома он сложил готовые купюры в пачки по десять штук. И спрятал их в черный дипломат.

В десять часов, во время перерыва, он устроил безобразную выволочку стажеру за плохо отлаженную машину, и все кинулись его урезонивать (в последнее время Мартенс стал таким вспыльчивым). Не прошло и часа, как он разругался с Грегерсеном из-за того, что ему подобрали бумагу не того качества. Грегерсен покачал головой и встревоженно ретировался — уже не в первый раз. В час дня в фотолабораторию с красным от возбуждения лицом вбежал Бернтсен:

— Мортен!

— Ну? — он раздраженно оторвался от машины.

— Тут такие дела… — у Бернтсена от нетерпения дрожал голос.

— Выкладывай.

— У Грегерсена человек из полиции!

— Правда?