Крайне берегись оскорблять кого бы то ни было словом или делом, ибо это есть тяжкий грех. Когда оскорбляется человек, то оскорбляется и Бог, Который любит человека. Но если как-нибудь оскорбишь ближнего своего, то тотчас примирись с ним и со смирением попроси прощения у него, чтобы не подпасть тебе праведному Суду Божию.
Со всяким человеком обходись не лестно, но просто, так, как сам с собою. Каким являешься ему по наружности, таким будь и по внутреннему расположению, и что говоришь ему, то должно быть и на сердце у тебя, ибо лесть и коварство – дела пагубных людей, и в сердцах их диавол живет, который научает их лести и коварству на прельщение наше.
Если увидишь и услышишь, что ближний твой согрешил, берегись оклеветать и осудить его. Ты о нем скажешь одному, тот другому, этот третьему, третий четвертому, и таким образом все будут знать и соблазняться, и согрешившего будут осуждать, что тяжко есть; а ты будешь всему тому причиной, ибо рассказал братнее согрешение. Клеветники подобны прокаженным, которые своим запахом и другим вредят, или подобны зараженным моровою язвою, которые с места на место переносят заразу и других погубляют. Берегись же ближнего твоего оклеветать, да не тяжко согрешишь и другим ко греху повод подашь. Точно так же берегись и осуждать его, ибо своему Господеви стоит он или падает, ибо и сам ты грешник. Праведнику судить и осуждать никого не должно, тем более – грешнику грешника. Судить людей – дело одного Христа, Которому суд передан от Отца Небесного, и будет судить Он живых и мертвых, суду Которого предстанешь и ты. Берегись же присваивать себе право суда, не принадлежащее тебе, да не явишься с этим тяжким грехом на Страшный Суд Христов и не осудишься за оный на вечную казнь. Обрати лучше очи твои и ум твой на себя самого и рассматривай себя: обличай себя, обвиняй себя пред Богом за грехи твои, чего требует дело покаяния, – обличай и обвиняй себя пред Богом и проси от Него милости, как мытарь, – да от Него оправдишься.
Архим. Пантелеимон. Тайны загробной жизни
Последний враг
Скажем прямо и без обиняков: вопрос о религии, о Боге, о вере неотделим в человеческом сознании от вопроса о смерти. Или, вернее, от вопроса о том, есть ли что-нибудь после смерти или нет. Это пресловутый не перестающий мучить человека вопрос о загробном мире и загробной жизни. А так как никаких научных, то есть позитивных, очевидных, поддающихся проверке доказательств по этому вопросу нет, ни в одну, ни в другую сторону, ни положительных, ни отрицательных, то остается вопрос этот вечно открытым и вызывает вот уже тысячелетиями страстные и мучительные споры.
Правда, официальные отрицатели потустороннего мира претендуют на то, что они доказали что-то научно, то есть что именно позитивно и научно можно отрицать и существование чего-либо после смерти, и бессмертие души. Но все эти доказательства можно разбить так, как их разбивает почти мимоходом Владимир Набоков в одном из своих рассказов (заметим при этом, что сам Набоков человек неверующий).
В одном из его романов умирает после долгой и мучительной болезни человек, и за несколько минут до смерти он приходит в себя, он очнулся от длительного бреда, и к нему со всей силой возвращается в последний раз вопрос, есть ли что-либо там после, или же нет. В комнате, где лежит умирающий, закрыты ставни и за окном слышится журчание воды. И вот умирающий говорит себе: «Конечно, ничего нет, это так же ясно и очевидно, как то, что за окном идет дождь». «А между тем, – замечает Набоков, – за окном сияло радостное весеннее солнце, и квартирантка верхнего этажа поливала цветы на подоконнике, и вода, журча, лилась на нижнее окно».
У Набокова это ироническое опровержение всех так называемых «доказательств» – да, падает дождь, ясно и очевидно, а на деле нет никакого дождя – есть солнце.
Поэтому, очевидно, не к науке нужно обращаться с вопросами о загробной жизни и о том, что происходит после смерти. Науке, в сущности, тут делать нечего, ибо в том-то все и дело, что наука занимается исключительно посюсторонним миром, и все ее методы, инструменты, гипотезы и выводы только к нему, к его изучению и приспособлены.
Но если не к науке, то к кому же, к чему же? К философии? Да, начиная с самой зари человеческой мысли пыталась философия дать окончательный ответ на этот мучительный вопрос.
Вот знаменитый диалог Платона «Федон», целиком посвященный доказательству бессмертия души. Это, по всей вероятности, одна из самых глубоких книг, написанных на эту мучительную тему. И не случайно, конечно, герой другого литературного произведения в одном романе Алданова судорожно ищет именно эту книгу перед тем, как покончить жизнь самоубийством: «Вот сейчас узнаю, говорит он, есть ли там что-либо или нет». Правда, книги он не находит.
Но все же и доказательства Платона действуют, кажется, только на тех, кто и без него уже верит в бессмертие души. Что-то не слышно на протяжении всей истории человечества, что кто-либо, прочтя платоновский «Федон», сказал бы – да, я раньше не верил в бессмертие души, но вот Платон доказал его, и теперь я верю.
И то же можно сказать про почти все философские попытки это сделать, причем дополнительная трудность или же недостаток доказательств вроде платоновских в том, что в целях утверждения другого мира они, в сущности, подтачивают реальность, ценность этого, посюстороннего мира.
«Вся жизнь мудреца, – говорит Платон, – есть одно вечное умирание». В этом мире только страдание, только бессмыслица, только перемена, значит, – таков аргумент Платона – должен быть другой мир, где все счастье, все вечность, все блаженство, все неизменность. И так почти всегда – плохо здесь, поэтому ждите того, что там.
Но ведь именно против этого развенчания нашего, единственного ведомого нам мира, против его отрицания, обесценивания и обессмысливания и произошел в мире великий бунт, именно благодаря этому произошел великий отход человека от религии. Ибо не может же быть так, что Бог сотворил мир и жизнь, и всю их красоту, и все их возможности только ради того, чтобы человек отрицал их и отказывался от них во имя неизвестного, всего лишь обещанного ему другого мира? Поскольку же именно к этому призывает религия, все религии, то – долой религию, обойдемся без нее, станем как можно лучше жить здесь, на земле.
И получается так, что формально человечество разделилось как бы на два лагеря, вечно враждующих друг с другом – из-за чего? Из-за смерти. Из-за ее осмысления. Одни во имя потустороннего, загробного мира действительно обесценивают этот мир, эту жизнь, уступают ее бессмыслице и злу, ибо только там, говорят они, нет бессмыслицы и нет зла. Другие во имя этого мира, во имя <здесь> отрицают какую бы то ни было возможность вечности, но таким образом делают человека явлением случайным, мимолетным, временным.
Но можно ли признать одно из этих решений приемлемым? Неужели правда: выбор, стоящий перед нами, – это выбор между, в последнем итоге, двумя бессмыслицами? С одной стороны, вера в Бога-Творца – и отрицание Его творения, жажда уйти из этого Божьего мира; с другой стороны, утверждение мира, ужасающего по своей бессмысленности, ибо тот, кто один только и может пользоваться и наслаждаться им, – человек – есть в этом мире случайный гость, обреченный на полное уничтожение. И вот эта бессмысленная и страшная дилемма и приводит нас к тому вопросу, который каждый из нас должен задать: как я, на самой последней глубине, отношусь к этому неизбывному, всем присущему, постоянному вопросу о смерти?
Что говорит христианская вера, построенная на учении о преодолении смерти и воскресении, по этому поводу? Вот вопросы, с которых начинается настоящее обсуждение мучительной, бесконечно мучительной проблемы смерти. И может быть, все дело в том, что настало время подойти к ней с мужеством и смирением?
Последний же враг истребится – смерть (1 Кор. 15, 26) – так на самой заре христианства пишет апостол Павел, обратившийся ко Христу после яростного преследования Его, после страстной ненависти к христианам.
Я говорил в прошлой моей беседе, что вопрос о смерти, точнее недоумение о смерти, стоит в самой сердцевине человеческого сознания и в конечном итоге отношение человека к жизни, то, что мы называем его мироощущением или мировоззрением, определяется на глубине его отношением к смерти. Я говорил также, что существуют в основном два таких отношения, оба очевидно неудовлетворительных, оба не дающих настоящего ответа.
С одной стороны, это своего рода отрицание жизни во имя смерти: я цитировал слова греческого философа Платона. «Жизнь праведника, – говорил он, – есть вечное умирание». Здесь, как и во многих религиях, побеждает неизбывность, неизбежность смерти, обесценивающая жизнь. Ибо если неизбежно умереть, то лучше все надежды, все упования перенести туда, в таинственный потусторонний мир.
