Читаем без скачивания Улица - Исроэл Рабон

Я ушел из этого страшного места.

Элла, это Элла спасла меня! Она любила меня, она любила меня со всем жаром своей горячей мадьярской крови. Как я был ей благодарен и как стыдился того, что покинул ее, даже не попрощавшись, не обняв ее на прощание!

Я спросил какого-то крестьянина, и он указал мне дорогу на Будапешт. Пройдя часть пути, я встретил едущую мне навстречу карету. Я издали увидел, что в карете сидит какая-то женщина, которая взмахнула руками от изумления и радости и издала при этом легкий крик.

— Элла! — позвал я и остановился, почувствовав как по моему телу прошла дрожь…

Наша пролетка остановилась около отеля «Клукас». Это был дешевый отель. Мы вышли.

Язон поменял свой одноместный номер на номер с двумя кроватями. Он сел на стул и принялся рассказывать дальше:

— История с Эллой на этом не кончается. Нам с ней пришлось еще немало вынести и пережить.

После того, как я спасся от смерти, я отправился с Эллой в Будапешт.

Элла мне рассказала, что я был освобожден благодаря ее отцу, высокопоставленному венгерскому офицеру. Отец сперва и слышать не хотел о том, чтобы что-нибудь сделать для того, чтобы меня освободили. Элла плакала и рвала на себе волосы четыре дня подряд. Но и это не помогло. На пятый день она попробовала повеситься. Только тогда ее отец испугался и согласился, чтобы меня освободили.

Элла, захватив немного денег, убежала со мной из дома. Мы перебрались в Австрию, где пробыли несколько месяцев. Деньги постепенно кончились. Надо было думать о том, как зарабатывать на жизнь. В Австрии я пробовал найти какое-нибудь занятие, но ничего не нашел. Я не привык ни к какой тяжелой работе, потому что никогда никакой тяжелой работой не занимался. Мы уехали в Чехию. Элла умела красиво танцевать и скакать на лошади, а я — как вы сами можете видеть — тоже ведь не слабак, и мы оба пристали к бродячему цирку чеха Клудки. Нас вовсе не сразу захотели взять в цирк. От нас потребовали бумаг, подтверждающих, что мы цирковые артисты. Элла добивалась от директора согласия посмотреть на то, как она скачет на лошади и как она танцует. Директор согласился. Она ему очень понравилась. И нас приняли в цирк на маленькое жалованье.

Следующие полгода мы провели в бродячем цирке. Дела у нас пошли хорошо. Мы с Эллой жили в необыкновенной любви; полгода мы путешествовали по разным странам, пока не настал тот страшный, проклятый день, когда она покинула меня навеки.

Язон прервал свой рассказ. В его глазах заблестели слезы. Он устремил глаза вдаль, будто хотел увидеть, как по воздуху тянется караван картин, представляющих все, что он пережил. Его рот был закрыт, как будто заперт горем, которое пробудилось в его огромном теле.

— Наш цирк поехал в Польшу. Мы несколько недель гастролировали по Галиции. Мы с Эллой в это время уже считались лучшими артистами цирка. Мы выступали в городе Злочеве, это в окрестностях Лемберга. Был жаркий летний вечер. После своего номера Элла вышла на свежий воздух неподалеку от цирка. Она стояла около циркового фургона и вдыхала всем своим измученным телом свежий вечерний воздух, как вдруг к ней подскочил какой-то тип, который крикнул: «Ты не узнаешь меня?!»

И прежде чем Элла успела произнести хоть слово, он швырнул ее на землю и отрезал ей обе груди большим острым ножом.

Ее последний крик донесся до цирка. По публике пронеслось слово «убийство», и я вместе со всеми выскочил наружу. Боже мой, на улице я увидел лежащую на земле в луже крови бледную, умирающую Эллу, мою Эллу. Она умерла у меня на руках, целуя меня из последних сил и взывая слабеющим голосом: «Отомсти ему!»

Убийцей был румын, ее муж. На процесс в польском суде пришло письмо от румынского консула, в котором сообщалось о том, что убийца служил в Румынии тюремным надзирателем и был схвачен полицией за растрату казенных денег и сексуальные надругательства над арестантками. Он убежал в Польшу, где в бродячем цирке «Клудка» встретил Эллу. Польский суд приговорил его к двенадцати годам заключения. После того, как он отсидит свой срок в Польше, его вышлют в Румынию, где он осужден румынским судом за растрату казенных денег и за надругательства, совершенные им в той тюрьме, в которой он был надзирателем.

Язон закончил. Он сидел на стуле и молчал, закрыв глаза. Я сидел напротив и разглядывал его широкое лицо, на которое легла тень печали. Так мы молча сидели в течение нескольких минут. Вошел гостиничный слуга и нарушил тишину:

— Не хочет ли господин Язон поужинать?

— Нет. Я уже поел! — ответил Язон, как будто разбуженный ото сна. — А вы поедите, не правда ли? — повернул он ко мне голову.

— Нет!.. Нет!.. Я тоже уже поел, — ответил я.

Гостиничный слуга вышел. Через несколько минут мы легли спать.

Назавтра в пять вечера я пришел в кинотеатр «Венус». Директора не было. Я спросил у барышни, сидевшей в кассе, когда он должен прийти. Она ответила, что он скоро появится. Я стал слоняться по улице и ждать директора.

Хотя была середина недели, толпа рабочих наполнила маленький зал кинотеатра. Ткачи бастовали, у них было свободное время и еще оставались деньги, не пропитые за последние недели, поэтому они шли в кино. Мужья приходили с женами. Некоторые были одеты празднично, в суконные пиджаки и пестрые платья, другие — буднично, в залатанные одежки, покрытые пятнами машинного масла от ткацких станков.

По дороге в кинотеатр, при входе в него и в фойе все говорили о последних переговорах с фабрикантами. Рабочий, пришедший из города, из профсоюза, рассказывал, что в Лодзь приехал министр труда уговаривать рабочих, чтобы они соглашались на прибавку в пять процентов, которую им предлагают промышленники, и выходили на работу. Вокруг пришедшего из города рабочего, который пересказывал новости раздраженным, разгоряченным голосом, собралась группа рабочих, ругавших и высмеивающих фабрикантов:

— Дальше будем бастовать! Не уступим наших требований!

Тут подошел еще один рабочий с новостями из профсоюза: текстильщики в Жирардове и Белостоке провели митинги и решили бастовать, чтобы поддержать лодзинских забастовщиков. Через несколько минут появился третий рабочий и задыхающимся от радости голосом закричал:

— Товарищи! Всеобщая забастовка!

Люди облепили его, как мухи. Он оказался окружен рабочими, которые дергали его за куртку, чтобы он рассказывал как можно подробней. Принесший новость рабочий перевел дыхание — грудь его так и ходила ходуном — и, размахивая длинными, мускулистыми, потемневшими от машинного масла и фабричных дымов руками, начал рассказывать рублеными словами:

— Министр был… Приехал на автомобиле из Варшавы… В «Гранд-отель»… Вызвал делегатов от социалистического профсоюза текстильщиков и из национальных рабочих союзов… Коммунисты кричали, что не надо ходить ни к какому министру, а только бастовать до тех пор, пока не дадут всю прибавку… Социалисты призывали идти… Разодрались… Старик, семидесятилетний коммунист Рыхлинский, встал, стукнул по столу и говорит: «Тише, дети, надо послушать, что скажет их министр. Мы послушаем, а поступим, как захотим!» Социалисты закричали: «Браво!» — и хотели качать старого коммуниста. Коммунисты поутихли и перестали шуметь.

Выбрали делегацию и послали ее к министру. «Дедушку» Рыхлинского в нее тоже включили. За него голосовали все — и социалисты, и коммунисты. Дедушка, услыхав, что его включили в делегацию, рассмеялся: «Не посылайте меня ни к какому министру… боюсь, я его обижу… пошлю к такой-то матери…»

Пошли к министру без Рыхлинского. Совещание ничего не дало. Министр настаивал, что фабриканты большего дать не могут. Рабочие своими стачками ничего не добьются. Они только теряют время и не работают. Делегация вернулась ни с чем.

После встречи с министром была созвана конференция всех профсоюзов. Было решено: всеобщая забастовка. Завтра трамваи не выйдут в город. Электричество и газ не будут гореть. Все рабочие будут бастовать.

— Ура! Да здравствует всеобщая забастовка! — послышались крики со всех сторон.

— Да здравствует! Да здравствует!

Я стоял и прислушивался к пламенным, зажигательным речам ткачей. Тут я заметил, что подходит директор кинотеатра «Венус». Увидев толпу, собравшуюся в фойе, директор удовлетворенно улыбнулся. Я подошел к нему. Он меня узнал.

— Да, вы сейчас пойдете на сцену, подождите минутку, я только зайду в кассу.

Он вскоре вернулся. Я вместе с ним прошел за кулисы.

— Вот, смотрите: вы будете стоять около экрана так, как сейчас… Вас не должно быть видно. Говорите громко, так, чтобы вас было слышно аж на улице! На первом сеансе вы говорить не будете. Вы должны только посмотреть картину и понять, что там происходит…

Директор, оставив меня, исчез.

Киномеханик в кабине дал знак, что первый сеанс начинается. Кинозал был полон рабочих, мужчин и женщин. Все говорили о всеобщей забастовке.