Читаем без скачивания Улица - Исроэл Рабон

Я начал понимать, как глубока и таинственна любовь между людьми. Я дрожал от мысли, что никогда не узнаю глубокой тайны любви, причину любви, тайну человеческого сердца, которому вдруг достается любовь незнакомого прохожего, неведомого бродяги, которого оно никогда больше не встретит на той земле, по которой он бродит.

— Просто, проще некуда, — сказал я себе. — Кто поймет человека, который сопротивляется случайной любви кого-то одинокого, кого-то усталого, того, кого ему не увидеть больше никогда в жизни?

Мне пришли в голову строки из стихотворения Бодлера, которое я когда-то читал:

…Охраняющий кости бездомных пьянчугЕсли хмель под колеса бросает их вдруг[33].

Так шагал я по улицам, пока не пришел к дому, где когда-то жил — к дому старого сапожника. Надо бы взглянуть, как там дела.

Я спустился в подвал и отворил дверь в квартиру. Старик лежал на соломенном тюфяке, и рядом с ним — пузырьки с лекарствами. Он отворил глаза, посмотрел на меня — и не узнал. Он не спросил, чего я хочу, только снова закрыл глаза, которые были полны жара, как будто его не касалось, кто там вошел. Я пробыл в комнате несколько минут и огляделся. Стены позеленели от сырости, и груда кожаных башмаков, сваленных в кучу, покрылась плесенью, будто к ней давным-давно никто не притрагивался. Кроме старика тут никого не было. Я быстро ушел из подвала.

Снова наступил вечер, и я пошел в кинотеатр «Венус».

Опасаясь, что вчерашний скандал повторится, директор снял с показа картину «Две сиротки» и поставил вместо нее какой-то фильм с Эдди Поло[34] в главной роли. На первом сеансе я молчал. Я должен был понять содержание фильма, чтобы знать, о чем говорить. Директора не было. Я был один на эстраде — забился в уголок и смотрел на экран.

Кинотеатр находился в низком деревянном здании — скорее, это было что-то вроде наспех сооруженного барака. Слышно было, как накрапывает дождик, долгий и ленивый. По эстраде бегали мыши. Увидев меня в первый раз, они испугались и попрятались в норки, но потом расхрабрились, привыкли ко мне и, не таясь, стали расхаживать по полу рядом с местом, где я стоял. Мне было грустно и холодно. В маленьком окошке вверху стены, за кулисой, было выбито стекло. В окошко дул ветер, колыхал экран, улетал прочь, но тотчас возвращался в гневе. Перед началом второго сеанса я принялся «говорить».

Я позабыл, где нахожусь, опьяненный прекрасными словами. Я говорил про дальние страны, реки, моря и горы, которые были сняты в этом фильме.

— И горы эти стоят вечно. Их вершины покрыты снегом, как седовласые старцы. На горные вершины любит бросать свои отсветы солнце, даря им золото своих лучей и согревая скалы, как детей. А море, огромное беспокойное море, любит бросать свои серебристые волны к подножиям гор и целовать их, ласкать, как рабыня своего господина…

Я говорил и сам чувствовал теплоту, исходящую от этих слов. Внезапно я вспомнил о главном герое фильма, об Эдди Поло. Я вообще о нем забыл, о главном герое!

— И в этих чудесных горах появляется всемирно знаменитый детектив Эдди Поло, чтобы заполучить в руки правосудия того, кто поджег дворец миллиардера Розена и убил приемную дочь вице-бургомистра.

Дальше я опять говорил про небеса и новые земли. Я вкладывал в эти слова все свое сердце и чувствовал, как слова уводят меня самого куда-то вдаль…

На эстраде было темно. Никакого освещения не было. Мыши дотрагивались до моих ног, а одна из них, изголодавшись, попробовала отгрызть кусочек кожи от моего башмака. Ветер стал пронизывающим. Он пробрал меня до костей, и я начал дрожать.

— И корабль несется в самом сердце сердито поющих волн и просит покоя и тишины, а волны скачут вокруг корабля, как расшалившиеся дети. Отправившиеся в путь за хлебом насущным смотрят молча, но их сердца молят немо: качай нас, о море, огромное море, но только неси нас в новую страну, где вечный свет и свобода, где есть хлеб для наших жен и детей, и радость и веселье — для наших душ.

И затем:

— И вот Эдди Поло едет третьим классом и ищет убийцу среди простых пассажиров. У него есть основания думать, что преступник прикинулся рабочим, эмигрантом.

Я говорил и почти ничего не видел, кроме фильма. Звонкие слова одурманили меня и заставили забыть обо всем на свете. Второй сеанс продолжался больше двух часов.

Я послал мальчишку из кинотеатра за хлебом и поужинал прямо на эстраде, запивая хлеб содовой водой из буфета, который был в коридоре. Перерыв между вторым и третьим сеансом закончился. Я снова стоял на эстраде и говорил.

Мыши танцевали в темноте и свистели от голода. Они еще раз напали на мой башмак, но безуспешно.

Примерно в половине двенадцатого я освободился. Я был измучен тем, что говорил слишком много. Глаза устали от напряжения, и голова раскалывалась. Я быстро ушел из кинотеатра.

Я ничего не видел на улице — так я был утомлен и возбужден.

Несколько раз мне приходилось прислоняться к стене, чтобы поглубже вдохнуть. А потом я, согнувшись и подняв воротник, плелся дальше. Дождь поливал меня, ветер свистел в ушах.

Я не сдержал слово и не пошел в отель к Язону: мне не хотелось беседовать. Я чувствовал себя усталым, больным и был не в силах разговаривать. Я отправился в ту семью, где провел прошлую ночь. Ворота в дом, где жила эта семья, были заперты. Я напомнил сам себе, что, в сущности, я у них не живу и не смею своим ночным появлением нарушать их сон. Я пошел назад в город и около часа бродил по тихим, темным улицам. На центральные улицы я не хотел идти, потому что свет электрических фонарей резал глаза.

У меня еще было немного денег, и я отправился к еврею у вокзала, рассчитывая переночевать у него.

На следующий день я пришел на работу в кинотеатр почти больной. Глаза сильно болели, покраснели, воспалились. Но сегодня я мог дать им отдых, держа их закрытыми. Я со вчерашнего дня запомнил содержание картины. Время от времени мне нужно было только бросать взгляд на экран, чтобы убедиться в том, что я не ошибся…

Так я стоял с закрытыми воспаленными глазами и говорил о доблестных делах Эдди Поло. После первого сеанса, выйдя в коридор, я встретил директора.

— А вы замечательный декламатор! Публика вами захвачена! — сказал он мне.

— В таком случае можно ли мне получить у вас немного денег?

— Да, берите! — И он достал из кармана брюк бумажник и протянул мне ассигнацию.

Закончился последний сеанс. Дрожа от холода, я сошел с эстрады и отправился ночевать к еврею у вокзала.

Проходя за кулисами, я увидел, что бледная девушка с лучистыми глазами, улыбаясь, смотрит на меня. Я взглянул на нее, но не понял, какое ей до меня дело. И я пошел дальше. На улице я увидел, как эта девушка идет мне навстречу с той же улыбкой на губах. Я как следует вгляделся. Она была бледной, очень бледной, лицо круглое, кое-где морщинки, глаза странные — большие и лучистые; густые белокурые волосы обрамляли ее голову, а губы были узкими и подвижными. На ней были розовая шляпка и серое пальто. Что значил ее взгляд, я не понял. Улыбка на ее нежных, розовых губах была смешана с горечью и состраданием. Я впился глазами в ее лицо. Чем ближе она подходила ко мне, тем отчетливей была улыбка на ее лице, а ее рот и щеки лучились теплотой. Она прошла мимо, взглянула на меня и шепнула на ухо одно слово:

— Ми-и-лый! — и быстро пошла прочь.

Не успел я оглянуться, как ее уже не было. Она исчезла.

— Ми-и-лый! — звенело у меня в ушах.

Ми-и-лый? Что значит это слово? Может, это просто ветер шуршит? Нет! Это я сам себе внушил, что кто-то так сказал. Кто была эта девушка, которая так на меня посмотрела? О чем говорила ее улыбка? Может быть, я ошибся? Может, я сам себе внушил, что кто-то думает обо мне? Наверное, меня дурачат мое одиночество и моя неприкаянность! Мое одиночество навеяло мне сон — какую-то бледную девушку, которая думает обо мне. Нет, это заблуждение, в него, чтобы заполнить душевную пустоту, впадает человек, о котором никто не думает и которого никто не помнит. А может быть, я болен и перед моими глазами проносятся какие-то образы и видения?

Странные лучистые глаза были у нее! Что за огонь тлел в ней, сколько доброты и мягкости было в ее улыбке! Ее сутью были легкость и свет, что за облачное, светлое существо!

Я шел и видел, как в темноте блуждают два больших, лучистых глаза.

Целый час прошагал я так по улицам. Лавки были закрыты. Я поужинал на вокзале.

Прибыл поезд. Люди стали выходить с шумом и гамом. Потом пассажиры, унося с собой чуждость далеких городов, покинули вокзал.

Я отошел к окну и стал просто так, без всякой цели смотреть на поезд и на приехавших в нем людей. Паровоз засвистел и зашипел, и в тяжкой темной ночи, напомнившей о монотонных шагах обутых в сапоги ног по слякотной проселочной дороге, ветер заныл и швырнул на землю тоску, украденную им у вечно странствующих облаков.