Читаем без скачивания Недобрый час - Габриэль Маркес

- По-моему, она сошла с ума давным-давно, - сказал сеньор Бенхамин. И с каким-то разочарованием в голосе добавил: - Да, это правда - сегодня утром она пыталась броситься с балкона.

На обоих концах стола, который был весь виден с улицы, стояло по прибору.

- Наказанье господне, - сказала Нора Хакоб и хлопнула в ладоши, чтобы подавали обед. Вентилятор она принесла с собой в столовую.

- У нее в доме с утра полно людей, - продолжал сеньор Бенхамин.

- Удобный случай посмотреть, как там, внутри, - отозвалась Нора Хакоб.

Чернокожая девочка с россыпью красных бантиков в волосах подала дымящийся суп. Столовую наполнил запах вареной курицы, и духота стала невыносимой. Сеньор Бенхамин заправил за воротник салфетку, сказал: "Приятного аппетита" - и попытался поднести горячую ложку ко рту.

- Не дури, подуй, - нетерпеливо сказала она. - И пиджак сними. С твоей боязнью закрытых окон мы помрем от жары.

- Нет уж, пусть остаются открытыми - тогда каждое мое движение будет видно с улицы, и мы не дадим пищи слухам.

В ослепительной улыбке, словно с рекламы искусственных зубов, она показала сургучного цвета десны.

- Не будь смешным! По мне, так пусть болтают что хотят.

Продолжая говорить, Нора Хакоб принялась наконец за суп.

- Вот если бы болтали про Монику, тогда бы я беспокоилась, - закончила она, имея в виду свою пятнадцатилетнюю дочь, ни разу, с тех пор как она уехала в пансион, не приезжавшую домой на каникулы. - А обо мне не могут сказать больше того, что и так уже все знают.

Сеньор Бенхамин не обратил к ней на этот раз обычного своего неодобрительного взгляда. Разделенные двумя метрами стола - самым коротким расстоянием, какое он себе позволял, особенно на глазах у людей - они молча продолжали есть суп. Двадцать лет назад, когда она еще училась в пансионе, он писал ей длинные и соответствующие всем требованиям приличий письма, на которые она ему отвечала страстными записками. Как-то на каникулах, во время прогулки по полям, Нестор Хакоб, совершенно пьяный, подтащил ее за волосы к изгороди и категорически заявил: "Если ты не выйдешь за меня замуж, я тебя пристрелю". К концу каникул они обвенчались, а десятью годами позднее разошлись.

Так или иначе, - сказал сеньор Бенхамин, - не следует будоражить закрытыми дверьми людское воображение.

После кофе он встал.

- Я пошел, а то Мина, наверно, беспокоится.

И уже в дверях, надевая шляпу, воскликнул:

- Не дом, а печка!

- Я же говорила тебе, - отозвалась Нора Хакоб.

Она проводила его взглядом до последнего окна, где он, словно благословляя ее, поднял в знак прощания руку. Тогда она отнесла вентилятор в спальню, закрыла дверь и разделась догола. Потом, как она делала каждый день после обеда, прошла в ванную комнату тут же за стенкой и, погруженная в свои мысли, села на унитаз.

Четыре раза в день видела она, как Нестор Хакоб проходит мимо ее дома. Все знали, что он живет с другой женщиной, что та родила ему четырех детей и что его считают безупречным отцом. Несколько раз за последние годы он проходил перед окнами ее дома с детьми, но ни разу с той женщиной. Она видела, как он худеет, становится бледным и старым и превращается в незнакомца, и теперь ей казалось невероятным, что когда-то она была с ним близка. Временами, коротая в одиночестве после обеденные часы, Нора снова начинала с невыносимой остротой желать его - не такого, каким он проходил теперь мимо ее окон, а такого, каким он был перед рождением Моники, когда его быстрая и скучная любовь стала для нее переносимой.

Судья Аркадио спал до самого полудня и узнал о приказе только в суде. Секретарь, однако, не находил себе места уже с восьми утра, когда алькальд велел ему подготовить текст приказа.

- Во всяком случае, - задумчиво сказал судья Аркадио, узнав подробности, - сформулировано слишком резко. Никакой необходимости в этом не было.

- Текст такой же, как всегда - обычный.

- Верно, - признал судья, - но времена изменились, и соответственно должны измениться формулировки. Люди, наверно, перепугались.

Однако, как он убедился позже в бильярдной за игрой в карты, господствовал не страх, скорее преобладало чувство торжества оттого, что подтвердилась тайная мысль всех: времена не изменились.

Выходя из бильярдной, судья Аркадио не сумел избежать встречи с алькальдом.

- Те, кто пишет листки, ничего не добились, - сказал судья. - Все равно люди довольны жизнью.

Алькальд взял его за локоть.

- Ничего против людей и не делается, - сказал он. - Обычная мера в таких случаях.

Эти разговоры на ходу приводили судью Аркадио в отчаянье. Алькальд шагал быстро, словно шел куда-то по срочному делу, и, только поколесив по городку, вспоминал, что спешить ему некуда.

- Надолго это не затянется, - продолжал он. - Не позднее воскресенья писатель будет у нас за решеткой. Не знаю почему, но мне кажется, что это женщина.

Судья Аркадио был другого мнения. Несмотря на пренебрежение, с каким он выслушивал информацию своего секретаря, судья пришел к заключению общего порядка: листки не может писать один человек. Непохоже было, чтобы их вывешивали по какому-то продуманному плану. А некоторые из наклеенных в последние дни представляли собой новую разновидность - рисунки.

- Возможно, что это не один мужчина и не одна женщина, - закончил судья Аркадио. - Возможно, это разные мужчины и разные женщины, и они действуют независимо друг от друга.

- Не усложняйте мне все, судья, - сказал алькальд. - Вы же знаете, что даже если приложили руку многие, виноват всегда один.

- Да, лейтенант, так говорил Аристотель, - подтвердил судья и убежденно добавил: - Во всяком случае, эта мера кажется мне несколько непродуманной. Те, кто наклеивает листки, просто подождут, пока отменят комендантский час.

- Не играет роли, - сказал алькальд. - Важно напомнить, что существует власть.

В полицейском участке уже собирались резервисты. Маленький дворик с высокими бетонными стенами в разводах запекшейся крови, в щербинках от пуль помнил времена, когда в камерах не хватало места и заключенные лежали прямо под открытым небом. Сейчас по коридорам бродили в одних трусах невооруженные полицейские.

- Ровира! - с порога крикнул алькальд. - Принеси ребятам выпить.

Полицейский начал одеваться.

- Рома? - спросил он.

- Не будь идиотом, - отозвался алькальд, проходя в бронированный кабинет. - Чего-нибудь прохладительного.

Резервисты курили, сидя под стенами дворика. Судья Аркадио перегнулся через перила второго этажа и поглядел на них.

- Добровольцы?

- Как же! - огрызнулся алькальд. - Пришлось из-под кроватей выволакивать, словно их тащили в участок за что-то.

Судья не видел ни одного лица, которое было бы ему незнакомо.

- Да, можно подумать, будто их мобилизовала оппозиция.

Когда они открыли тяжелые стальные двери кабинета, оттуда потянуло холодом.

- Значит, будут хорошо драться, - улыбнулся алькальд, включая свет в своей персональной цитадели.

В углу стояла походная кровать, на стуле - графин со стаканом, а под кроватью - ночной горшок. К голым стенам были прислонены винтовки и автоматы. Свежий воздух поступал сюда только через две узкие и высокие бойницы, откуда просматривались набережная и две главные улицы. В противоположном конце комнаты стоял письменный стол, а рядом - сейф. Алькальд набрал комбинацию цифр.

- Все это пустяки, - сказал он. - Я даже выдам им винтовки.

Полицейский вошел в кабинет и остановился у них за спиной. Алькальд дал ему денег и сказал:

- И еще возьми по две пачки сигарет на каждого.

Когда они остались одни, алькальд опять повернулся к судье Аркадио:

- Ну, что скажете?

Судья ответил задумчиво:

- Ненужный риск.

- Люди рот разинут от удивления, - сказал алькальд. - А эти несчастные мальчишки, по-моему, не догадаются, что им делать с винтовками.

- Возможно, какое-то время они будут растеряны, - допустил судья, - но продлится это недолго.

Он попытался подавить ощущение пустоты в желудке.

- Будьте осторожны, лейтенант, - словно размышляя вслух, сказал он. Смотрите, чтобы не погубить все.

Алькальд с таинственным видом потянул его за собой к двери.

- Не трусьте, судья, - выдохнул он ему в ухо. - Патроны у них будут только холостые.

Когда они спустились во двор, там уже горел свет. Под грязными электрическими лампочками, о которые бились ночные мотыльки, резервисты пили фруктовую воду. Прохаживаясь по дворику, где после дождя еще стояли лужи, алькальд отеческим тоном рассказал им, в чем этой ночью будет состоять их миссия. Они станут по двое на углах главных улиц и должны будут стрелять в каждого, будь то мужчина или женщина, кто не остановится после трех громких предупреждений. Он призвал их быть выдержанными и смелыми. После полуночи им принесут поесть. Алькальд выразил надежду, что, с божьей помощью, все пройдет благополучно, а городок оценит это доказательство доверия со стороны властей.