Вышел на свободу после смерти Сталина.
А тщеславный племянник дяди-коллаборациониста посвятил ему в книге воспоминаний целую главу, где, по словам поэта, "не отличая славы от позора", попытался изобразить этого своего родственника борцом с тиранией и чуть ли не героем. Совершить такой подлог в стране, которая вечно будет считать 9 мая самым великим днём своей истории, по-моему, дело не только постыдное, но и безнадёжное.
Во время нашей совместной работы над журнальным вариантом книги "Россия распятая" Илья Сергеевич не раз, обращаясь ко мне и Геннадию Гусеву, воздевал руки к небесам и трагически восклицал:
— Ну скажите мне, за что меня патриоты не любят?!
А за что любить?
За глумление над памятью великого полководца Георгия Жукова?
За повторение солженицынской лжи о "шестидесяти миллионах", уничтоженных при Сталине?
За галерею портретов приватизаторов и олигархов?
За то, что в разговоре с полковником Ю.Петровым, сказавшим, что Чубайс — "это же главный преступник", наш "профессиональный историк" ответил: "Нет, я так не считаю. Государственные преступники появились в 1917 году" ("Московский комсомолец", 30.08.2004)…
За клевету на великое государство: "СССР стал действительно тюрьмой для народов" ("Россия распятая", стр.209)? Да под такими словами с радостью подпишется любая Новодворская и любой Сванидзе. Так что, как бы ни проклинал Глазунов "рынок демократии", когда речь заходит о Советском Союзе — он всегда рядом с идеологами и основателями этого рынка.
В 1996 году, к 80-летию Георгия Васильевича Свиридова, мы напечатали на обложке "Нашего современника" фотографию композитора, сидящего на скамейке в валенках, в старом поношенном пальто с палкой в руках на чужой даче, которую он снимал в Подмосковье.
Под фотографией были слова Распутина и заголовок "Повелитель мелодий". Я подарил этот номер Глазунову. Художник буквально впился в распутинский текст: "Повелитель мелодий! Рождён в курской деревне, обновлённой революцией!"
Лицо его налилось гневом, в словах и междометиях кипела ревность художника, который жизнь свою всегда соотносил с властью, рассчитывал и выстраивал отношения с ней, обслуживал её, одновременно ненавидя, торговался, выкраивал льготы, и вдруг увидел, что есть и другая слава — слава творца, равнодушного к власти, поглощённого лишь творчеством, не жаждущего скандалов и денег, сидящего на скамейке в старом пальто, в валенках, без галстука…
А я глядел на беснующегося художника и сравнивал две этих судьбы…
В одном из глазуновских особняков, построенных между двумя полюсами власти: московской мэрией и американским посольством, — я побывал в 1995 году. За узорной чугунной оградой стоял охранник в бронежилете с автоматом. У его ног сидела овчарка… В обеденном зале, обрамлённом мраморной лестницей и портретами российских императоров (в подлинниках!) меня встретил хозяин с Дмитрием Васильевым, вождём общества "Память", ныне, как некий морок, исчезнувшего из нашей политической жизни.
— Что, старичок? — набросился на меня Илья Сергеевич, увидевший, как я ошеломлён всей этой роскошью. — Художник должен быть богатым. К чёрту эту русскую нищету, эту пьянь в грязных рубахах и валенках!
При этом он картинно перекосил лицо, растрепал ладонью волосы и вытаращил глаза, как бы изображая русскую пьянь — бедную, немытую, завистливую.
— Все эти Ваши поэты — рубцовы, тряпкины, пупкины!
Я хотел было прервать эту много раз разыгрываемую на моих глазах мизансцену и сказать, что — да, среди русских писателей и художников были люди богатые: Лев Толстой, Иван Тургенев, Василий Суриков, Карл Брюллов, Сергей Аксаков, — но была и "русская нищая пьянь": Мусоргский, Саврасов, Иванов, Аполлон Григорьев, Сергей Есенин… Да и Гоголь умер в бедности и безбытности. Но Глазунов не дал мне ни на мгновение вклиниться в поток его негодующей речи.
— Напьются, бородами в винегрет упадут, языки высунут (Глазунов высунул язык набок) и плачут о судьбе России! Упиваются своей независимостью от денег! Нет! — сверкнул очами Илья Сергеевич. — Художник должен быть богат! Знатен! Должен хорошо жить, хорошо одеваться! Ты что пришёл в каком-то рабоче-крестьянском костюмчике? И ворот нараспашку!
Он потащил меня в соседнюю комнату — спальню, распахнул дверцы какого-то немыслимого по красоте шифоньера, вывалил из него груду галстуков, хищно впился в них взглядом и точным движением руки, словно заклинатель змей, вытащил один из них из клубка за хвост.
— Вот тебе на память! Носи каждый день! Шелковый! Пятьдесят долларов стоит!..
Многие мои товарищи по литературной судьбе стали писателями, выбившись из полной бедности, нищеты, безотцовщины. Борьба за кусок хлеба, за крышу над головой, за одёжку и обувку были для нас обычным и необходимым делом. Мы повторяли горьковский, народный путь в литературу: из детдома, русской колхозной избы, рабочего общежития, солдатской казармы, коммунальной квартиры. Вспомним хотя бы Василия Белова, Владимира Личутина, Валентина Распутина, Николая Рубцова, Игоря Шкляревского, Александра Вампилова, Анатолия Передреева, Виктора Лихоносова, композитора Валерия Гаврилина, скульптора Вячеслава Клыкова, народную певицу Татьяну Петрову и многих других, ныне славных, наших современников.
Что и говорить: их судьба, их путь к признанию и честной славе были иными, нежели судьба детей из партийной номенклатуры (Юлиана Семёнова, Булата Окуджавы, Василия Аксёнова) или из высокой кагэбешной среды (поэтессы Беллы Ахмадулиной, кинорежиссера Сергея Соловьева) или из семьи карьерных дипломатов (Виктора Ерофеева). Да и Михалковым-Кончаловским с Ильёй Глазуновым куда легче было обрести себя, нежели Василию Шукшину или Сергею Бондарчуку… Конечно, "вышли мы все из народа" и "без меня народ неполный", но, как сказал крестьянский сын Александр Твардовский, "и всё же, всё же, всё же…" У одних общенародные боли и заботы, у других если не классовые, то сословные или кастовые интересы.
Сталин очень хорошо чувствовал желание советской бюрократии встать над народом, отделиться от него, превратиться в новое дворянство, и не раз повторял: "Каста проклятая!" И, как это ни парадоксально, порой русские таланты, выраставшие в атмосфере "сословного", "кастового" воздуха, насыщенного вирусами социального расизма, легче сближались с родившимися в 20-х—30-х годах еврейскими сверстниками, нежели с родными по крови беловыми, шукшиными, рубцовыми. И вполне закономерно, что в наше "новорусское" время бывшие еврейские или космополитические диссиденты, вроде Войновича или Аксёнова, и потомки дворянских родов, Глазуновы и Михалковы, — стали людьми общей касты, которую, условно говоря, можно назвать "детьми нового Арбата". Отныне их объединяет общая неприязнь к русскому простонародью. У одних — социальная, у других — национальная…
Слепая сословная ненависть к "низам" не раз выплёскивается на страницы глазуновской книги: "Шудры — рабы, слуги общества"; "именно из шудр, черни — отбросов сословного общества, всегда готовых грабить и убивать, во все времена формировались легионы "сознательных пролетариев", рушащих алтари и троны"; "пролетарии и шудры — это фактически одно и то же".
А что, разве с этой точки зрения нынешние несчастные скинхеды, выброшенные из общества, не являются шудрами? Так же, как нищие подростки, которых на знаменитых бразильских пляжах Копакабаны время от времени отстреливали специальные отряды, как бы очищающие от этих париев город, как от бродячих собак.
Забыл Илья Сергеевич, называющий себя христианином, что всё окружение Христа: от апостолов до Марии Магдалины и разбойника, висевшего на кресте рядом со спасителем, — были для римской и иерусалим- ской знати своеобразными "шудрами" той эпохи; забыл о том, что мы все равны перед Богом… А вспомним великую картину Иванова "Явление Христа народу": вокруг Спасителя почти все — шудры, "мир голодных и рабов", у одного даже обрывок верёвки на шее…
Наверное, и Сталина он ненавидит за то, что выходец из самых что ни на есть низов, из сословия шудр поднялся к высотам власти.
Впрочем, в "России распятой" есть немало замечательных страниц. Прежде всего, это скорбное повествование о великой ленинградской блокаде, которая стала и моей трагедией. Родители Глазунова похоронены на Серафимовском кладбище, а мой отец, умерший от голода в феврале 1942 года, — на Пискарёвском.
Нельзя без волнения читать письма, посланные одиннадцатилетним мальчиком своей умирающей матери в Ленинград из новгородской деревни Гребло.
