class="p1">Документальный фильм рассказывал, что римская цивилизация развивалась и распространялась благодаря дорогам, акведукам, водохранилищам и баням. В некоторых частях Англии римские дороги используются по сей день. Построенные во времена Рима цистерны и акведуки все еще действуют. Римские инженеры находили способы решения самых сложных задач, и воины проходили по проложенным ими дорогам и построенным ими мостам.
— Они никогда не называют имен инженеров, — сказала она. — Разве нет хоть одного известного инженера?
— Знамениты полководцы, — ответил я ей, — а не инженеры.
— А какой самый известный полководец?
— Юлий Цезарь.
— Тот, что в красном плаще?
— Ты знаешь, как Юлий Цезарь победил Помпея?
— Кто такой Помпей?
— Другой полководец… Они вместе правили Римом.
— А… тогда почему они воевали?
— Потому что оба хотели править единолично.
— Ей-богу, мечты этих мужчин, мол, я буду самым великим, такие глупые…
— Вот что такое история, — сказал я.
— Ну и как Юлий Цезарь победил этого Помпея? — спросила она.
Когда она видела или слышала что-то возбуждающее ее интерес, она уже не отступала.
— У Помпея была большая и хорошо обученная кавалерия. Юлий Цезарь же командовал пехотой, копьеносцами. Цезарь заметил, что кавалеристы Помпея были молоды. Обычно пехотинцы сражались с кавалерией, целясь в коней или в живот всадникам. Цезарь приказал своим солдатам «направить копья в лица кавалерии». Солдаты сделали, как велел им Цезарь. Опасаясь, что их лица будут изуродованы, молодые кавалеристы отступили и рассеялись. Помпей проиграл войну.
— Они и вправду так проиграли?
— Плутарх рассказывает так.
— Ох, бедненькие… Если бы всадники Помпея были уродливыми стариками, выиграл бы он войну?
Я обожал эти беседы с ней. Пока мы общались, самые серьезные проблемы человечества превращались в комические приключения неуклюжих болванов. Я чувствовал себя глупцом и членом совета богов, сострадающим идиотам. Мадам Хаят словно держала в руке магическую призму, которой могла преображать все вокруг, избавляясь от густых узоров, наслоившихся за тысячи лет, и превращать историю в забавную игру. Иногда я действительно верил, что она обладает силой богини.
Но какие дела могут связывать богиню с боссом мафии? Я этого так и не понял. Да и не спрашивал.
VII
Моя жизнь находилась в странном, почти сверхъестественном равновесии. Я жил один в арендованной комнате, но в моей жизни были две женщины, причем мои отношения с этими женщинами нельзя было ни назвать, ни описать. Кем они были для меня, кем я был для них — мне было неведомо. Мы не говорили друг другу ни слова о наших чувствах, не давали и не требовали обещаний. Обе в любой момент могли отказаться от меня, уйти из моей жизни.
После съемок на телевидении мы с мадам Хаят отправлялись к ней домой и разъезжались на следующее утро. Мы не договаривались встретиться в следующий раз. Иногда мадам Хаят не приходила. Она не рассказывала, почему не приходит. И я не спрашивал. Полагаю, она сознательно предпочитала держать все в состоянии неопределенности, отказывалась придать жизни и отношениям определенную форму. В наших отношениях не было прямой, резкой, четкой линии, все могло измениться, превратиться во что-то другое или даже исчезнуть в любой момент. Эта неопределенность очень тревожила меня, но в то же время странным образом возбуждала. Я хотел крепко удерживать и мадам Хаят, и эти отношения, но не мог этого сделать.
Мы встречались с Сылой в дни, когда у нее не было ни занятий, ни работы, мы гуляли по улицам, время от времени ходили в кино, сидели в дешевых кофейнях и часами разговаривали о литературе. Мы любили одни и те же книги, одних и тех же героев, одних и тех же авторов.
Я чувствовал к ней глубокую привязанность, хотя между нами не было никаких обещаний, и испытывал сильное чувство вины по отношению к обеим. Мое молчание, под которым я прятал пережитое и не открывал им всей правды, казалось мне тяжким преступлением. Я узнал, что молчание может таить предательство. Не утешало меня и то, что и они не говорили всей правды, — напротив, к моему чувству вины примешивалось болезненное любопытство, которое, как я подозревал, являлось ревностью.
Обе женщины представлялись мне как две параллельные линии, не заменяющие друг друга, но сплетающиеся своими тенями. Эти тени туманили мой разум, затягивая меня в сумерки нерешительности. Я не был до конца уверен, я сам или они были причиной этой неуверенности, похожей на лунное затмение. Но я уже догадывался, что две параллельные линии в геометрии человеческих эмоций не останутся такими навсегда, что где-то они пересекутся. И меня преследовало мрачное предчувствие, которое одолевает даже самых неопытных людей, не способных вырваться из теней.
Мы больше никогда не покупали конфеты с Сылой. Полагаю, тот случай потряс ее больше, чем она показала мне. Нам обоим относительно легко было привыкнуть к безденежью, но трудно привыкнуть к бедности. Мы оба выросли в среде, где бедность презиралась, приравнивалась к некомпетентности и невезучести. Теперь, оказавшись в толпе жалких бедняков, мы знали, как смотрят на нас богатые. Мы не презирали бедняков, но не были готовы признаться самим себе, что стали презренными бедняками. Возможно, мы никогда не будем готовы.
Мадам Хаят высмеивала богачей, говоря о них: «Идиоты, которые всю жизнь тратят на то, чтобы заработать больше денег, чем они могут потратить за всю свою жизнь», но мы с Сылой не могли чувствовать себя так естественно и комфортно в этом вопросе, как она. Мы выросли, веря, что наши отцы богаты и неприкосновенны, что мы можем делать все, что пожелаем. Высокомерие въелось в нашу кожу с первой же подаренной нам дорогой игрушкой. Уверен, что такое же высокомерие, которое я иногда видел на лице Сылы, проступало и на моем лице. Мы потеряли не только деньги, но и уверенность в жизни, и, как бы глубоко ни спряталось наше высокомерие, ничто не могло стереть его.
Мы держались подальше и от богатых, и от бедных. И больше всего нас беспокоили наши прежние богатые друзья. Помимо пристрастия к литературе, возможно, именно желание спрятаться в обособленном мирке сблизило нас. Мы никогда не говорили об этом. Быстро стало понятно, что некоторые истины следует принимать молча, что, будучи изреченными, эти истины станут еще более невыносимы. Мы говорили о литературе, философии, истории, мифологии… Мы искали убежища, и истории о прошлом человечества стали хорошим лекарством от недугов настоящего.
— В мифологии и религии жизнь начинается с великого насилия, — сказала однажды Сыла, — задумайся, Кронос отрезает тестикулы своему отцу Урану, от которого забеременела богиня Гея и положила
