к тебе, — сказала она, — интересно, как ты живешь.
Мы поднялись по лестнице, никого не встретив, в комнате было тепло и сумрачно, за окнами капало. Когда я потянулся, чтобы включить свет, она сказала: «Не надо».
Она сняла пальто. Потом свитер. Потом рубашку. Затем ботинки и джинсы… Затем завела руки за спину и сняла лифчик…
У нее было стройное и изящное тело. Мускулистые длинные ноги и руки с очерченными мышцами. Живот плоский и подтянутый. Ее маленькие груди были приподняты, соски в полумраке казались черными как смоль.
Она легла на кровать.
Я тоже быстро разделся.
Сыла набросилась почти свирепо, ее руки и ноги оказались неожиданно сильными. Она толкнула меня на кровать и села на меня верхом. Она не говорила, чего ей хочется, не издавала ни звука, лишь оплетала меня руками и ногами. Я был удивлен. И просто доверил себя ей. Она занималась любовью очень жестко, так, как я не привык. Она опалила мою душу. Через некоторое время нам удалось найти общий ритм. В этот момент по моему телу начало распространяться незнакомое удовольствие, смешанное с болью, обжигающее. Ее тело напоминало плеть, я нашел эту его особенность одновременно странной и удивительно привлекательной.
Она не разговаривала во время секса и держала глаза закрытыми.
Стемнело. По-прежнему шел дождь. Мы включили свет в ванной и оставили дверь открытой. Когда она лежала на спине, свет падал бликами на ее гладкую кожу и тело светилось в полумраке. Очень красиво.
Было довольно поздно, когда мы наконец остановились. Она лежала, закрыв глаза. Затем она улыбнулась и спросила: «Тебе же нигде не больно?» Видимо, она уже не раз переживала подобный опыт, для нее это была рутина. Я подумал, что она, должно быть, каждый раз задает мужчинам один и тот же вопрос. И почему-то разозлился.
— Ты женщина, это я должен спрашивать тебя.
Она ничего не ответила.
Я резко повернулся, крепко схватил ее за запястья и прижал к кровати. Она попыталась вырваться, но не хватило сил.
— Ты женщина, — сказал я. — Теперь скажи это: я — женщина.
— Фазыл… ты с ума сошел? Фазыл…
— Говори: я — женщина.
— Фазыл… ты меня пугаешь.
— Я — женщина.
Она усмехнулась:
— Я — женщина… Доволен? Мне что, нужно что-то сказать, чтобы убедить тебя, что я женщина?
Я отпустил ее.
— Псих… Посмотри на мои руки… Чего ты взбеленился?
— Была ошибка в распределении ролей, я ее исправил.
Я был доволен тем, что сделал, рассмеялся, она тоже.
— Не найдется сигаретки?
— Ты куришь?
— Иногда… Сейчас смерть как хочется.
— У меня нет, но не составит труда найти.
— Брось, не надо.
После этого я принял решение держать хотя бы одну сигарету в комнате.
Сыла пошла в ванную и вернулась, ступая на цыпочках. Ложась в постель, она взяла в руки фотографию крестьян, которые шли на танцы.
— Они идут веселиться?
— Да.
Поцеловав меня, она сказала:
— Они идут на праздник, а мы оттуда возвращаемся.
Единственный комментарий, который она оставила о наших занятиях любовью, но этого было достаточно, чтобы сделать меня счастливым.
— Тот, что впереди, — настоящий денди, — сказала она, — а средний выглядит как дворянин. Третий вообще обаяшка… Самый опытный… Средний немного на тебя похож, у него брови погуще, но…
Она еще раз взглянула на изображение:
— У тебя губы лучше.
Ей было весело. Ее эмоции менялись так же быстро, как и мои.
После долгого плавания в неспокойном море мы соприкасались руками, лежа на пляже, довольные и уставшие. Я чувствовал тепло, перетекающее от ее пальцев к моим.
— Нам потребовалось слишком много времени, чтобы решиться быть вместе.
— Да нисколько, — ответила она мне. — Труднее всего было решить, будем ли мы делать это в гостиничном номере или нет.
Мне стало больно оттого, насколько расчетливой она может быть, и почему-то мое самолюбие задело то, что она смогла сказать такое после нашего первого секса. Я ничего не ответил. Но гораздо позже, в наш третий или четвертый раз, лежа рядом друг с другом после занятий любовью, я напомнил ей ее слова.
— Может ли желание быть таким расчетливым?
Сыла смотрела в потолок.
— Это не имеет ничего общего с желанием или благоразумием, — сказала она. — Это про то, чтобы быть женщиной, — тебе не понять. С детства нас воспитывают в страхе испачкаться. Нас учат длинному списку того, что оскверняет женщину, что неприлично. Прежде чем я приму решение по какому-либо вопросу, мой мозг невольно сканирует, есть ли то, что я собираюсь сделать, в списке оскверняющего, сортирует, расставляет по местам и делает выводы. Я должна приложить намного больше усилий, чем ты мог бы себе представить, чтобы принять решение. Я не думаю, что это как-то связано с развитием, недоразвитостью или культурными различиями, полагаю, у девушек во всем мире заложен в подсознание этот грязный список. Визит в гостиничный номер также находится в этом списке.
Она засмеялась.
— Должно быть, я очень сильно хотела тебя, раз поступила настолько опрометчиво.
Она по-прежнему глядела в потолок.
— Кажется, я все чего-то не понимаю, — сказал я.
Повернувшись ко мне, она кончиком пальца коснулась моего носа.
— У мужчин то же самое, — усмехнувшись, сказала она, — если бы ты все понял, то не смог бы сдвинуться с места от страха.
Когда мы вышли из гостиницы, дождь прекратился и на улице стало многолюдно.
— Купить сигарет? — спросил я.
— Нет, не хочу, спасибо… А тогда жуть как хотелось.
Я взял машину и повез ее домой.
Когда мы были на месте, она поцеловала меня.
— У меня завтра занятия, — сказала она, — позвони послезавтра…
Выйдя из машины, не закрывая двери, она нагнулась, взглянула на меня, рассмеялась и произнесла:
— Не шали с другими.
На следующий день я пришел на лекцию с сильным опозданием.
Занятие вел Каан-бей, время от времени поглаживая свою бороду; аудитория внимательно слушала.
— У Чорана есть очень спорный аргумент, он пишет, что «нет истинного искусства, не выраженного в обыденности». Чтобы подкрепить этот тезис, он говорит, что «искусство, прибегающее к странности смелого стиля, быстро надоедает, потому что нет ничего более невыносимого, чем однообразие эксцентричности». Адорно, в свою очередь, описывает искусство «как нечто ускользающее от реальности и пронизанное ею», оно «колеблется между серьезностью и забавой», и именно это напряжение и создает искусство. Общим для этих двух утверждений является то, что Чоран называет «обыденностью», а Адорно — «реальностью». Если мы соединим эти два понятия, то «обыденная реальность» предстанет перед нами как неотъемлемая часть искусства в понимании двух мыслителей.
Заложив руки за спину и сделав несколько шагов,
