– Не могу припомнить, когда в последний раз я так веселилась.
Он поглядел на нее.
– Наверняка в большом городе у тебя были дни и повеселее. – Он почувствовал, что голос его прозвучал на грани срыва, но не знал, как сдержать себя.
Она на миг встретилась с ним взглядом, потом отвернулась и стала смотреть в окно.
– Жизнь в Нью-Йорке не так уж заполнена развлечениями. Приходится много работать, чтобы выжить. – Голос ее звучал тихо, словно она нехотя признавалась в собственной слабости.
– Но ведь это то, чего ты хотела, – напомнил ей Трэвис.
Фрэнсин повернула голову и посмотрела на него в упор.
– Это и сейчас так, – с упрямой решимостью произнесла она. – Просто последние пять лет я провела не в одних только развлечениях и играх.
– Но ведь ты добилась определенного успеха.
– Я едва сводила концы с концами, – ответила она. И оглянулась на заднее сиденье, чтобы убедиться, спят ли Поппи и Грэтхен. – Трэвис, я приехала домой, потому что была сломлена. Я не знала, что мне делать, куда еще поехать.
Он бросил на нее удивленный взгляд.
– Однако, судя по открыткам, что ты присылала Поппи, у тебя дела шли прекрасно. И ты сыграла ту роль в мыльной опере…
Она посмотрела на свои руки, потом на приборную доску.
– Ты хоть имеешь какое-нибудь представление, насколько дорога жизнь в Нью-Йорке? Мне не только нужно было платить за все, но еще пришлось оплачивать громадный счет за больницу, когда родилась Грэтхен.
– А ее отец не помог тебе деньгами? – Мысль о том, что Грэтхен и Фрэнсин пришлось туго, больно ранила его.
Она покачала головой.
– Две роли за пять лет – это вообще-то не большой успех. – Она распрямила плечи. – Но все пойдет по-другому, когда мы вернемся. Грэтхен пойдет в школу, и это даст мне больше времени и возможностей для работы.
Он заметил, как Фрэнсин гордо задрала подбородок. Это был знакомый жест, который всегда ассоциировался у него с ее невыносимым упрямством.
– Я собираюсь преследовать птицу счастья до тех пор, пока не поймаю ее, – твердо заявила она, а потом тихо прибавила: – Хотя порой мне кажется, что я бегу по кругу.
– Думаю, главное – это то, что ты, как и прежде, слишком зацикливаешься на своей мечте. – Ему было трудно подбадривать ее и призывать не сдаваться, следуя за мечтой, которая уведет ее от него.
Трэвис остановил машину возле дома Уэбстеров и заглушил двигатель. Он повернулся и посмотрел на парочку, прикорнувшую на заднем сиденье.
– Я понесу Грэтхен, а ты поведешь Поппи, – сказал Трэвис, пытаясь вернуть прежнюю непринужденность, сопутствовавшую им весь нынешний день.
– А может, лучше я понесу Грэтхен, а ты разбудишь Поппи? – с лукавой улыбкой отозвалась Фрэнсин.
Поппи громко всхрапнул и, проснувшись, посмотрел на них затуманенным взором.
– Что это вы уставились на меня? – спросил он. – Вы что, никогда раньше не видели спящего старика?
Фрэнсин засмеялась, а Трэвис вылез из машины и открыл заднюю дверцу, чтобы снять Грэтхен с колен Поппи.
Малышка свернулась клубочком и прижалась к его груди. Тельце у нее было теплое, расслабленное, от нее пахло солнцем и сладкой ватой. Она протянула ручки и доверчиво обняла Трэвиса за шею. Он со всеми предосторожностями, чтобы не уронить, понес девчушку в дом.
Поппи вышел из машины, а Фрэнсин подняла лилового динозавра, свалившегося на пол. Старик отпер парадную дверь и, когда все зашли в дом, зажег свет в гостиной.
– Теперь моя очередь, – сказала Фрэнсин, положив динозавра на диван и протянув руки к дочери.
– Я отнесу ее. Ты только скажи, где уложить, – ответил Трэвис, не желая выпускать из рук милую малютку. Ему и в голову никогда не приходило, какое это удовольствие – держать в руках невинно посапывающего во сне ребенка…
Трэвис пошел за Фрэнсин наверх в ее комнату, где у одной стены стояла детская кроватка и еще одна, узкая кровать – у другой.
Он наклонился и положил Грэтхен на кровать. Она открыла глаза и улыбнулась ему сладкой улыбкой, от которой сердце его едва не разорвалось.
– Привет, дядя Трэвис! Я что, уснула?
– Конечно, уснула. – Он дотронулся до кончика ее носа указательным пальцем. – А теперь ты опять можешь заснуть, потому что ты в своей маленькой кроватке.
Девочка села и нахмурилась.
– А где мой динозавр? – спросила она.
– Внизу. Я принесу его, – сказала Фрэнсин и вышла из комнаты.
– Может, ты снимешь туфельки и носочки, прежде чем снова заснешь? – предложил Трэвис.
Грэтхен кивнула. Он смотрел, как она сражалась со своими теннисными туфлями и носками, а потом упала на кровать и сладко, протяжно зевнула.
– Как мы сегодня хорошо повеселились, правда?
– Конечно. – Трэвис присел на краешек кровати и отбросил прядку волос со лба девчушки.
– Поппи тоже повеселился.
– Думаю, да, – согласился Трэвис.
– Я люблю карнавалы, – сказала она, сонно полузакрыв веки.
– Я тоже.
– И я люблю сладкую вату, – глотая слова, пролепетала она.
– Я тоже, – улыбнулся Трэвис.
– И я люблю тебя.
На какой-то миг слова застряли у Трэвиса в горле. Громкие удары сердца мешали ему говорить. Он с трудом проглотил ком.
– А я люблю тебя, – прошептал он засыпающему ребенку.
В комнату вошла Фрэнсин, неся мягкую игрушку, и Трэвис встал. Она улыбнулась и покачала головой.
– Похоже, я слишком долго возилась, – сказала она.
Трэвис пошел к двери и оттуда посмотрел, как Фрэнсин положила динозавра рядом с Грэтхен, потом натянула простынку, накрыв их обоих. Она запечатлела поцелуй на лбу ребенка и любовно погладила ее по щеке.
Она хорошая мать, подумал Трэвис и отправился вслед за Фрэнсин. Хотя сама она большую часть жизни провела без матери, она сумела развить в себе материнский инстинкт.
– Думаю, Поппи пошел спать, – сказала Фрэнсин, когда они вошли в пустую гостиную. – Помню, я чуть ли не с ума сходила, потому что он никогда не говорил мне «спокойной ночи», а просто исчезал в своей спальне.
Трэвис улыбнулся.
– Он долгое время жил один, прежде чем к нему приехала жить ты, а последние пять лет опять провел в одиночестве.
Фрэнсин кивнула.
– Хочешь немного кофе? Я могла бы поставить чайник.
– Нет, лучше пойду домой. Мне еще надо кое-что сделать, прежде чем идти спать. – Он не хотел рисковать, слишком долго задерживаясь сейчас с Фрэнсин, так как боялся, что они снова начнут спорить о чем-нибудь. Это был прекрасный день, который завершился признанием Грэтхен в любви. Как она мило это пролепетала!
– Я провожу тебя, – сказала она.
Они вместе вышли на улицу. Было уже совсем поздно. Последние отблески солнца растворились в ночном небе, и сверкающие краски уносились к горизонту, преследуемые быстрыми ночными облаками.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
