"Все кумушки в нашем квартале смеются надо мной, и, хотя их сплетни не погубят меня, они все же очень мне вредят. С другой стороны, как мне не упрекать себя - я нехорошо поступаю с матушкой, а ведь я люблю ее, я все готова сделать ради нее... Ах, дорогой Виктор, как я виновата перед ней! Я не удивлюсь, если ты, при таком моем поведении, станешь презирать меня..."
Он был очень далек от презрения, но стремился властвовать над ней и даже давал ей уже супружеские наставления.
"Теперь ты дочь генерала Гюго. Не делай ничего недостойного тебя. Не допускай, чтобы с тобой держали себя неуважительно; мама очень щепетильна в этом отношении..."
А сам он был еще щепетильнее.
"Одной булавкой меньше заколота у меня косынка - и он уже сердится, говорила Адель. - Самая легкая вольность в языке его коробит; А можно себе представить, какие это были "вольности" в целомудренной атмосфере, царившей в нашем доме; матушка и мысли не допускала, чтобы у замужней женщины были любовники, - она этому не верила! А Виктор видел везде опасность для меня, видел зло во множестве всяких мелочей, в которых я не замечала ничего дурного. Его подозрения заходили далеко, и я не могла все предвидеть..."
Виктор Гюго - Адели Фуше, 4 марта 1820 года:
"Моя дорогая, милая моя Адель. Мне надо кое-что сказать тебе, но я смущаюсь. Не сказать нельзя, а как приступить - не маю... Я хотел бы, Адель, чтобы ты меньше боялась испачкать грязью подол платья, когда ходишь по улице. Я только вчера, но с большой грустью заметил, какие предосторожности ты принимаешь... Мне кажется, что стыдливость важнее, чем платье. Не могу выразить, дорогой друг, какой пыткой было для меня то, что я испытал вчера на улице Сен-Пер, когда увидел, как на тебя, мою чистую, целомудренную, мужчины бросают бесстыдные взгляды. Мне хотелось предупредить тебя, но я не смел, не находил в замешательстве нужных слов. Не забывай того, что я написал здесь, если не хочешь поставить меня перед необходимостью дать пощечину первому же наглецу, который дерзнет разглядывать тебя..."
Очень любопытны эти письма к невесте, полные "благонравия, избитых истин", написанные "с искренностью влюбленного пай-мальчика" и "добродетельной выспренностью". Язык их - "шаблонный в годы Реставрации"... Но разве мог этот юноша быть вне своего времени и своей среды? И как он дерзнул бы сказать этой набожной и чистой девочке, что за мысли приходят ему на ум? Близ Адели его томило желание, сочетавшееся с глубокой почтительностью к невесте, и он не знал, куда деваться от смущения. Она замечала эту скованность и дурно ее истолковывала. "Мало того, что я совсем больна от огорчений и тоски! - жаловалась несчастная Адель. - Я еще, оказывается, докучаю тебе в те краткие мгновения, когда ты бываешь со мной..." "Скука запечатлена на твоем лице и в каждом твоем слове..." Сколько терзаний! У него даже явилась мысль в духе Вертера; не может ли он жениться на Адели, быть ее мужем лишь одну ночь, а наутро покончить с собой? "Никто не мог бы упрекать тебя. Ведь ты была бы моей вдовой... За один день счастья стоит заплатить жизнью, полной несчастий..." Адель не желала следовать за ним по пути столь возвышенных страданий и возвращала его к мыслям о соседских сплетнях на их счет. Мать говорила ей: "Адель, если ты не перестанешь, если не прекратятся толки о тебе, я вынуждена буду поговорить с Виктором или, пожалуй, с его матушкой, и ты окажешься причиной, дочь моя, что я поссорюсь с той, которую я люблю и очень уважаю..."
Какой ужас объял Виктора, когда 26 апреля 1820 года, утром, в годовщину взаимного объяснения в любви, супруги Фуше с торжественным видом пожаловали к госпоже Гюго и попросили уделить им время для серьезного разговора. Софи Гюго была матерью страстной, она ревновала своего сына и гордилась им. Она знала, она нисколько не сомневалась, что Виктора ждет блистательная слава. Кроме того, он был сыном генерала графа Гюго. Неужели он испортит себе жизнь, женившись в восемнадцать лет на Адели Фуше? Нет, "пока мать жива, этому браку не бывать".
Естественным, неизбежным следствием этой оскорбительной, враждебной позиции была холодность, "почти что ссора". Виктора позвали в гостиную и сообщили ему о разрыве. В присутствии стариков Фуше он сдержал свое горе, но не отрекся от своей любви. Они ушли. "Видя, что я бледен и не говорю ни слова, мать принялась утешать меня с необычайной нежностью; я выбежал из комнаты и, когда остался один, плакал долго и горько..." Ему и на ум не приходила мысль поколебать решение матери. Он знал, что она "непреклонна и неумолима", и "ненависть ее так же нетерпима, как пламенная ее любовь...". Что касается бедняжки Адели, то родители, вернувшись домой, просто сказали ей, что она никогда больше не увидит ни графини Гюго, ни Виктора. Любил ли он ее еще? Она этого не знала. Родители заявили, что он отказался бывать у них. Между влюбленными опустился занавес молчания.
3. "ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНСЕРВАТОР"
Гюго, как и подобает настоящему
поэту, был первоклассный критик...
Поль Валери
Любовь не задалась; он искал утешения в работе. Абель решил, что трем братьям Гюго надо наконец издавать свой журнал. Шатобриан, их учитель, назвал свой журнал "Консерватор", а их журнал будет называться "Литературный консерватор". Он выходил с декабря 1819 по март 1821 года и в основном составлялся Виктором. Абель написал несколько статей; обидчивый Эжен держался в стороне и содействовал немногим - дал несколько стихотворений. Бискара писал Виктору из Нанта, заклиная его заставить брата работать: "А иначе он погибший человек..." Только благодаря кипучей энергии младшего брата журнал получал пищу; под одиннадцатью псевдонимами Виктор Гюго напечатал там за шестнадцать месяцев сто двенадцать статей и двадцать два стихотворения.
Просматривая номера "Литературного консерватора", невольно удивляешься уму и образованности этого мальчика. В критике литературной, критике театральной, в иностранной литературе он проявляет глубокую осведомленность; он, несомненно, обладал подлинной культурой и особенно хорошо знал римскую и греческую античность. Его философские воззрения благородны. О Вольтере, которым он тогда восхищался, он говорил с упреком: "Это прекрасный гений, написавший историю отдельных людей для того, чтобы обратить свой сарказм на все человечество... А ведь это все-таки несправедливо - находить в анналах мировой истории только ужасы и преступления..." [Виктор Гюго, "Дневник юного якобита 1819 года"] Однако в оценке прошлого Гюго и сам проявлял саркастический цинизм, порожденный картинами того времени: "Римский сенат заявляет, что он не будет давать выкуп за пленных. Что это доказывает? То, что у сената не было денег. Сенат вышел навстречу Варрону, бежавшему с поля битвы, и благодарил его за то, что он не утратил надежды на Республику. Что это доказывает? То, что группа, заставившая назначить Варрона полководцем, была еще достаточно сильна для того, чтобы не допустить его кары..." Сама мысль, четкость стиля, обширные познания - все возвещало в этом юноше крупного писателя. В политике он оставался монархистом:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
