В дни боёв на Красной Пресне Дубасов чувствовал себя как на командирском мостике. Был собран, расчётлив и беспощаден.
– Патронов не жалеть! – таков был его знаменитый приказ карательным частям.
Только после того как Пресня запылала со всех сторон, дружинники стали покидать позиции. Делали это они так умело, что почти никто из них не попал в руки карателей.
Градоначальник Медем в телеграмме Николаю II должен был признаться: «Мятеж кончается волею мятежников, а к истреблению последних упущен случай».
Подавив восстание, Дубасов 22 декабря писал царю: «Отступая, мятежники, с одной стороны, постарались и успели быстро удалить за пределы досягаемости избранных главарей, с другой – они оставили на театре действия, хотя и рассеянных, но самых непримиримых и озлобленных бойцов, которые, заранее обрекая себя на жертву преступной борьбы, видимо, решились продолжать её, хотя бы и одиночными силами, до последней крайности… Я не могу признать мятежное движение совершенно подавленным. Главные руководители его, почувствовав близость поражения, рассеялись и бежали, унося нити заговора и намерение продолжать своё преступное дело». Дубасовское выражение «за пределы досягаемости» стало впоследствии крылатым.
Главари скрылись, но рядовые дружинники стали жертвами военно-полевых судов, по приговорам которых было расстреляно более тысячи человек.
Празднуя победу на встрече Нового, 1906 года, московский городской голова Тучков поднял за генерал-губернатора Дубасова такой тост: «От имени всех нас могу сказать Вам, что в нашем содействии Вы не должны сомневаться. Всякий из нас готов положить за это дело всё своё разумение, все свои силы. Но вместе с тем велико и то значение, которое выпало на Вашу долю в данном деле как нашего руководителя».
Накануне Нового года по приказу Дубасова были открыты все театры Москвы, чтобы продемонстрировать, что город полностью вернулся к нормальной, спокойной, совершенно упорядоченной жизни.
Однако спокойствия не было даже несколько месяцев спустя после подавления восстания на Пресне. В начале 1906 года Центральный комитет партии эсеров наметил две главные жертвы – Петра Дурново, министра внутренних дел, и вице-адмирала Дубасова. Чтобы политический эффект от их убийств был более сильным, оба теракта должны были произойти перед самым открытием заседания 1-й Думы. Генерал-губернатора решили убить первым, и примерно в это же время в Москве распространилась эсерами весьма пошлая шутка: «Молодчина Дубасов, в такую тяжёлую минуту не потерял головы». – «О, не беспокойтесь, он её ещё потеряет».
По решению ЦК партии эсеров руководили им в силу особой важности сразу и Савинков, и Азеф. Бросать бомбу в адмирала должен был эсер Борис Вноровский.
Между тем в губернаторскую канцелярию приходили предостерегающие анонимные письма.
«…Молю всемогущего Бога да сохранит он Ваше драгоценное здоровье на многие лета. Вместе с тем предостерегаю Вас об угрожающей опасности для Вашей жизни со стороны революционеров, преимущественно со стороны женского пола, т. н. курсисток – революционных психопаток. В Москве уже циркулируют слухи о том, что жребий выпал на одну из таковых негодяек, каковая должна сделать покушение на Вашу жизнь… Искренне преданный московский патриот».
В один из апрельских дней, проезжая по улице, Дубасов увидел ковыляющего ему навстречу отставного капитана 2-го ранга. В руках тот держал палочку и какой-то пакет.
– Кто таков? – повернулся к Коновницыну адмирал.
– Первый раз вижу! – пожал тот плечами.
– Может, из черноморцев, – сказал Дубасов и повернулся к казачьему есаулу. – Пропустите!
Моряки оставались его слабостью, и Дубасов не мог не выслушать соратника по морской стезе. Казаки расступились, проситель подошёл вплотную к коляске и внезапно швырнул свой увесистый пакет прямо под коляску.
– Хватайте его! – крикнул было Коновницын, судорожно выхватывая револьвер, но было поздно. Оглушительный взрыв разметал коляску и людей в разные стороны. Сам Дубасов, будучи отброшен на мостовую, зацепился саблей за коляску. Испуганные лошади рванули вперёд и протащили его с десяток метров по мостовой. Когда к адмиралу подбежали, он, отстранив помощь, сам поднялся. Как оказалось, Дубасов по невероятной случайности отделался лишь ранением ноги. Смертельно бледный, смотрел он, как бьётся на мостовой с окровавленной головой в агонии бомбист, как складывают на носилки то, что осталось от адъютанта Коновницына. Наконец адмирал пришёл в себя:
– Коляску!
Через несколько минут он уже хладнокровно давал распоряжения, был, как всегда, собран и спокоен.
Из воспоминаний Бориса Савинкова:
«Под моим руководством устанавливалось наружное наблюдение в Москве за адмиралом Дубасовым (Борис и Владимир Вноровские, Шиллеров). Кроме того, Зензинов уехал в Севастополь, чтобы на месте выяснить возможность покушения на адмирала Чухнина, усмирившего восстание на крейсере „Очаков“; Самойлов и Яковлев предназначались для покушения на генерала Мина и полковника Римана, офицеров лейб-гвардии Семёновского полка…
…С начала февраля установилось правильное наблюдение за Дубасовым Шиллеров и оба брата Вноровские купили лошадей и сани и… соперничали между собою на работе. Все трое мало нуждались в моих указаниях… Они зорко следили за Дубасовым. Дубасов, как когда-то Сергей Александрович, жил в генерал-губернаторском доме на Тверской, но выезжал реже великого князя, и выезды эти были нерегулярны. Наблюдение производилось обычно на Тверской площади и внизу, у Кремля. Вскоре удалось выяснить внешний вид поездок Дубасова; иногда он ездил с эскортом драгун, иногда, реже, в коляске, один со своим адъютантом. Этих сведений было, конечно, мало, и мы не решались ещё приступить к покушению.
… Шиллеров и оба брата Вноровские продолжали своё наблюдение. Они хорошо узнали Дубасова в лицо, отметили все особенности его выездов, но регулярности их отметить не могли. В самом конце февраля Дубасов уехал в Петербург, и мы решили попытаться устроить на него покушение на возвратном его пути, в Москве. Такие поездки совершались впоследствии Дубасовым неоднократно, и в марте мы сделали несколько безрезультатных попыток на улице, по дороге с вокзала в генерал-губернаторский дом…
… В Москве я, как раньше в деле великого князя Сергея, сделал попытку воспользоваться сведениями со стороны, из кругов, чуждых организации. Шиллеров познакомил меня со своей знакомой, гжёй Х. Гжа Х. имела непосредственные сношения с дворцом великой княгини Елизаветы. Во дворце этом она узнала из полицейского источника день и час возвращения Дубасова из Петербурга.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
