Мне нужно было остыть, а значит - полигон, единственное место в академии, где можно выплеснуть избыток вышедшей из берегов магии.
38. Лиззи Арчинская
Ужин в доме князя Делегардова, на котором предполагалось отметить наш успех на императорском балу, стал поистине пыткой. Гранд-мэтр с его разговорами, потом Марая, что едва не выпрыгнула из платья, показывая, что Зуртамский - её кавалер, что молодой Делегардов...
Его знаки внимания, так сильно беспокоившие меня во время ужина, стали понятны только благодаря восхитительной заключительной сцене вечера - когда княжна заступила мне проход к комнате, где я переодевалась.
Жаль, что папенька-князь не присутствовал при выступлении своей чудесной дочурки.
Как ей удалось так быстро оказаться у моей комнаты? Может, из-за того, что я долго искала горничную? Или из-за непривычных туфелек, которые мне мешали быстро идти по ступеням? Или в этом доме были какие-нибудь тайные короткие ходы? Не знаю.
Но разговор с княжной получился занимательный.
- Ты правильно себя вела, Лиззи, - сказала она, внезапно возникая посреди коридора и гордо задирая нос. - Вот так и действуй всегда: глаза в пол, молчание, и отказывайся от всего, что он предлагает. Помни, о чем я тебе говорила - я хороший маг!
Я только головой покачала. Вот ведь зануда, я же сказала: не нужен мне этот Зуртамский!
- Пропусти, - я не желала с ней разговаривать, а вот поторопиться стоило - в любую минуту могла появиться горничная.
- Он весь вечер не сводил с тебя глаз! Ты должна ему сказать, что ему ничего не светит! -на последней фразе голос Мараи сорвался.
- Отойди!
Мне надоела эта детская возня у кучи песка - чей куличик красивее, и я слегка отодвинула княжну плечом, освобождая проход. Мне в спину донеслось шипящее:
- Вот с Вольдемаром и милуйся, как папочка мечтает. А Эрих - мой!
- Эрих - это, простите, кто? - бросила через плечо и закрыла дверь, наваливаясь на неё спиной.
Я здорово перенервничала, но фраза про Вольдемара и мечты князя врезались в память. И я всё думала об этом, всё не могла поверить - неужели и вправду старый князь вот так легко согласится на мезальянс? Более того, сам будет его инициатором...
Эти размышления не давали спокойно спать и есть и вообще сильно отвлекали - я упустила из виду опасность. И, конечно же, попалась - Зуртамский застал меня врасплох.
Только то, что застал он меня в мастерской, помогло. Тяжесть инструмента в руке сделала меня увереннее. И решительнее. Я бы приложила его ключом, точно приложила. И о последствиях не пожалела бы.
Но он верно понял мой настрой. Отступил. Ушёл. Хотя глаза его, чёрные, хищные, улыбка с дёргающимся уголком говорили - отступать ему трудно. А значит, он придёт снова.
Я съехала спиной по стене, давя рыдания, уткнулась лицом в колени и заплакала. Мерзость! Какая же он мерзость! Зуртамище, скотина, гад, дуболом! Я бы не справилась с ним - это понятно. Даже если бы мне удалась задуманное, и я попала ему по голове, даже раненный, он всё равно был сильнее меня и легко свернул мне шею.
Тяжёлый гаечный ключ выпал из руки, глухо звякнул о каменный пол. Звук немного отрезвил меня, вернул к действительности, и я расслышала приглушённый крик: «Хозяй! Что с тобой?»
Степан. Эта скотина Зуртамский в самом деле запер его!
Сдерживая рвущиеся рыдания, я поднялась и побрела в коридор, отперла кладовку и свалилась своему няньке на руки.
- Хозяй! Что ж это творится! - сквозь муть в голове и слёзы слышала я причитания Степана и чувствовала, как он меня куда-то тащит.
Холодная вода привела меня в чувство. Мой верный друг и наставник умывал меня в уборной.
- Поплачь, хозяй, поплачь, - твердил он. - Так быстрее заживёт, сама знаешь. Поплачь, успокойся, потом расскажи, кто это был, что он сделал. Я это так не оставлю.
Я умылась, немного успокоилась, попыталась привести себя в порядок. Ещё нужно было прийти в общежитие и не вызвать вопросов своим красным, распухшим от слёз лицом.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
- Нет, Степан, он ничего не сделал в общем-то. Просто сильно испугал, - через зеркало я глянула на встревоженное лицо своего бородача.
- Папеньке надо написать, нельзя так это оставлять!
Мой нянька глядел на меня хмуро. А ведь его это тоже задевает, и он в сердцах может натворить бед... Я шмыгнула носом, отёрла лицо рукавом и, обернувшись, позволила себя обнять.
- Степан, я найду на него управу. И нет, папеньке жаловаться не буду. Не того мы рода, чтобы с такой семьёй тягаться, - отстранившись, я посмотрела в глаза своего учителя, помощника и друга. - Но мы что-нибудь придумаем! Ты веришь?
И я улыбнулась, шмыгнув напоследок носом. Степан ещё с полминуты сверлил меня взглядом, а потом решительно кивнул:
- Верю, хозяй. Уж сейчас ты такое можешь сделать!..
39. Лиззи Арчинская
Сказать было проще, чем что-то сделать. Этот поцелуй выбил меня из колеи.
Я тысячу раз пережила мгновенья плена в горячих руках, тысячу раз переиграла эту сцену, то приложив Зуртамского по лицу гаечным ключом, то наговорив ему гадостей, то отдавив ногу.
Но это не помогало. Я никак не могла успокоиться, забывала есть, спать и учиться, то и дело ловя себя на мыслях о тех мгновениях.
Несколько следующих дней были сплошным погружением в себя. Я вздрагивала от резких звуков и старалась лишний раз не выходить из комнаты, а главное - пыталась вымести из головы мысли о мягком прикосновении к моему лицу и полыхнувших жаром губах, о мужском запахе, так и оставшемся со мной. Запахе то ли горящих смолистых поленьев, то ли чего-то ещё - тревожного, горячего, заставляющего то ли сжаться, то ли выгнуться, то ли убежать.
Было... ужасно.
Я корила себя за то, что промедлила, не сообразила вырваться, а потом - сказать чего-нибудь уничижительного. Помогло бы это чувствовать себя сейчас лучше, неизвестно. Но может, хотя бы спокойнее?
Степан не оставлял меня ни на минуту - провожал до аудитории, до столовой, был рядом в лабораториях и мастерских, не отходил ни на шаг, как самая настоящая нянька. И всё заглядывал мне в глаза тревожно, вопросительно.
А я боялась, дрожала, вспоминая то, что произошло. И это мешало думать.
И когда я в очередной раз лежала вечером без сна, снова ощущая мужские губы на своих губах и сжимаясь от ужаса и паники, сказала «хватит!». И принудила себя подумать о том, как заставить этого дубинушку Зуртамского так же сильно бояться и паниковать.
Перебирая идею за идеей, уже окунаясь в сон, я вдруг увидела яркую картинку и засмеялась. Да! Решение есть! И я использую желание этого благородного дуболома против него самого.
- Хозяй? - сонный Степан заглянул ко мне.
Я сорвалась с кровати и бросилась ему на шею.
- Я придумала, Степан! Придумала! - и закружилась по комнате. - Хочешь, расскажу?
- Ты, хозяй, запиши на листочке вот, - он подал мне самодельный блокнотик, что всегда носил с собой как раз для подобных случаев, - а завтра расскажешь, а то сколько уж ночей не спишь спокойно. Отдыхать надо. А то папеньке пожалуюсь!
Я чмокнула Степана в колючую щеку, ни на мгновенье не поверив в эти угрозы, и шмыгнула в постель.
Я не знала, почему Зуртамский так реагировал на меня и что именно во мне его тревожило, но то, что он снова полезет с поцелуями, сомневаться не приходилось. Я слишком хорошо помнила его тяжёлое дыхание, зрачок на всю радужку и полыхнувшие горячим губы, когда они коснулись моих. А раз так, то всё у меня получится!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Восторг от того, что мучивший меня вопрос решился, переплавился в облегчение, и я, наконец, заснула крепко, сладко, как в детстве перед праздником.
Теперь же, когда я защитила себя от посягательств Зуртамского, и остаётся только ждать, когда он шагнёт в расставленные мной силки, было время поразмышлять над этой фразой, в сердцах брошенной Мараей.
