Читаем без скачивания Демон движения - Грабинский Стефан

Грот молчал. Он не мог, ни за что на свете не хотел этого сказать.

— Я жду ответа.

Машинист мрачно понурил голову.

Тогда начальник торжественно поднялся из-за стола и заключил:

— Сейчас вы пойдете и выспитесь. Вас заменит другой коллега. Я отстраняю вас от службы; возможно, вас призовут в свое время, когда-нибудь позже. Тем временем советую вам как можно скорее пройти медицинский осмотр. Вы серьезно больны.

Грот побледнел, пошатнулся. События приняли трагический характер. По выражению лица, тону и содержанию слов он понял, что его считают здесь сумасшедшим. Сообразил, что потерял работу, что перестал быть машинистом.

— Пан начальник, — простонал он, заламывая руки, — я совершенно здоров. Могу ехать дальше.

— Это исключено, пан Грот. Не могу доверить вам судьбу нескольких сот человек. Или вы не знаете, что сегодня чуть не стали виновником катастрофы? Вы заехали слишком далеко, дойдя до пункта, где должны были пересечься с пассажирским составом из Чернявы. Если бы ваш помощник вовремя не подал поезд назад, неизбежно произошло бы столкновение. Указанный состав прошел там всего через две минуты. Вы не годитесь для службы, пан Грот. Сначала нужно подлечиться. На этом мы закончим. Пожалуйста, покиньте помещение.

Тяжелым свинцовым шагом Грот вышел из комнаты, пересек зал ожидания, перрон и, шатаясь, как пьяный, поплелся вдоль железнодорожных складов.

Череп распирала глухая боль, в душе рыдало отчаяние. Он потерял службу.

Речь шла не о каких-то ничтожных десятках монет, должности или звании — речь шла о локомотиве, без которого он уже не мог жить. О бесценном, единственном доступном средстве, с помощью которого он мог бороться

- 104 -

с пространством, мчаться в мрачные дали. С утратой службы у него пропадала почва под ногами, разверзалась черная бездонная пропасть бесцельности жизни.

Терзаемый удушающей болью в гортани, он прошел мимо складов, миновал мост, туннель и машинально вышел на рельсы.

Был уже далеко за станцией. Спотыкаясь на каждом шагу о деревянные шпалы пересекающихся рельсов, цепляясь за стрелки, Грот бродил между путями, блестевшими холодным металлом.

Внезапно он услышал позади себя тяжелый стон, почувствовал под ногами дрожь земли. Обернулся и увидел медленно скользящий по путям одиночный локомотив.

Окинул его взглядом знатока, отметил емкость тендера, с немалой радостью заметил, что в кабине нет кочегара.

Решение быстрой вспышкой в мгновение ока озарило смятенный разум, полностью созрев и оформившись в этот краткий миг.

Осторожным, хищным шагом, шагом притаившегося леопарда он подкрался сбоку к железному чудовищу и одним прыжком вскочил на платформу.

Движение было столь внезапным и неожиданным, что машинист оцепенел. Грот выиграл мгновение. Прежде чем изумленный коллега сориентировался в ситуации, созданной неожиданным гостем, нападающий заткнул ему рот платком, спутал руки накрест и, повалив на пол кабины, спихнул с платформы на землю.

Разобравшись со всем этим за пару минут, Грот занял место своего предшественника у котла.

Титаническая радость разрывала ему сердце; триумфальный возглас распирал грудь. Он снова был у руля!

Отвернул краны, прибавил пара, мельницей раскрутил колесо реверса. Локомотив, словно почувствовав руку мастера, задрожал на месте, зашелся мощным прощальным свистом и двинулся в широкий мир.

Грот шалел от упоения. Вынырнув из рельсового лабиринта, он выскочил на главный, мчащийся вперед, как стрела, путь, и ринулся на простор!

- 105 -

Начался ураганный бег, ничем не стесненный, не прерываемый полустанками, скукой остановок. Грот молнией сверкал на каких-то станциях, проносился как демон через какие-то города, вихрем пролетал мимо неведомых платформ. Без перерыва черпал лопатой уголь, бросал его в топку, подкармливал огонь, сгущал пары; как одержимый бегал от угольного ящика к котлу, от котла к ящику, проверял уровень воды в водомере, следил за давлением пара.

Не видел ничего, не слышал ничего — лишь упивался гонкой, жил только вихрем движения, тонул в гигантском размахе движущей силы. Потерял счет времени, дней, часов. Не ведал, как долго продолжалась адская езда — то ли день, то ли два, то ли неделю...

Машина шла вразнос. Обезумевшие от скорости колеса вращались на неуловимых, фантастически быстрых оборотах, раскаленные поршни то отступали, то снова рвались вперед порывистыми жестами, бешено стучали запыхавшиеся кривошипы. Стрелка манометра все еще двигалась вперед — докрасна раскаленный котел сиял, выдыхал жар, опалял кожу, обжигал ладони. Ничего! Еще! Давай! Быстрее! В галоп! В галоп!

Новая порция угля исчезла в глубине топки, брызнув снопом кровавых искр — новая фаланга пара ввела огненных воинов в плавящиеся от жара трубы...

Грот впился воспаленными от лихорадки глазами в рубиновое жерло, пил его жар, всасывал его кровь...

Внезапно что-то заклокотало, завыло сатанинским воем — раздался грохот, как из тысячи пушек, взревел гром, словно разом ударили сотни молний... Взметнулся вверх огненный, спутанный клубок, крутящийся вихрем столп смятых обломков, железных скорлуп, погнутых листов — брызнула под самое небо ракета осколков, разорванных рельсов, разразившись громом раскаленных колоколов...

Багровый финал Грота в клочья разорвал саван ночи.

БЛУДНЫЙ ПОЕЗД

Железнодорожная легенда

На Горском вокзале царило лихорадочное движение. Время было предпраздничное, впереди — несколько свободных от работы дней, долгожданная пора. Перрон кишел прибывающими и уезжающими людьми. Мелькали возбужденные личики женщин, развевались красочные ленты на шляпках, пестрели дорожные шали. Тут проплывал над толпой стройный узкий цилиндр изысканного господина, там чернела сутана священника; кое-где под аркадами посреди толчеи синели колеты военных, рядом серели блузы рабочих.

Буйная жизнь, заключенная в слишком тесных рамках вокзала, кипела и с шумом выплескивалась наружу, за его пределы. Хаотический гомон пассажиров, перекличка носильщиков, визг свистков, шум выпускаемых паров сливались в головокружительную симфонию, в которой оглушенное ею сознание терялось, умельчалось, волны могучей стихии несли его, укачивали и одурманивали...

Вокзальные службы работали изо всех сил. Изредка среди суеты выныривали красные фуражки железнодорожных служащих, отдававших команды, прогонявших с путей рассеянных, провожавших острым и внимательным взором поезда в момент отправления. Непрерывно суетились кондукторы, нервно бегая вдоль бесконечной череды вагонов; стрелочники — лоцманы станции — выполняли инструкции

- 108 -

так же четко и исправно, как громкоговорители произносили объявления об отправлении. Все шло в бодром темпе, расписанном по минутам и секундам, — глаза всех рефлекторно контролировали время, следя за двойным белым циферблатом вокзальных часов наверху.

Но, несмотря на это, мирный посторонний зритель после недолгого наблюдения отметил бы видимое противоречие с привычным, установленным порядком.

Что-то будто закралось в нормированный предписаниями и традициями ход событий; какая-то неопределенная, но все же серьезная помеха встала на пути священной регулярности движения.

Это замечалось в необычно нервных жестах людей, в беспокойных движениях глаз, в выжидательном выражении лиц. Что-то испортилось в образцовом доселе организме. Какое-то нездоровое, необычайное течение кружило по его стократно разветвленным артериям и просачивалось наружу в полусознательных вспышках.

Усердие железнодорожников характеризовалось заметным желанием преодолеть тайную неуверенность, которая украдкой внесла сбой в идеально отлаженный механизм. Каждый из них сбивался с ног, чтобы незамедлительно подавить кошмарную раздражительность, не потерять выверенную до автоматизма точность работы, чтобы любой ценой сохранить отлаженное до автоматизма, утомительное, но зато безопасное равновесие функций.