— Но если, — настаивал я, — кто-нибудь когда-нибудь захочет избавиться от одной из этих бумажек, а ему вдруг откажут?..
Ахмед сухо произнес:
— Если рано или поздно вдруг наступят времена, когда перестанут уважать yin великого хана, то, уверяю вас, господин Фоло, вам будет не до жалованья. У вас появится множество других поводов для беспокойства. Как, впрочем, и у всех нас.
Все еще изучая «летучие деньги», я продолжал удивляться вслух:
— Однако, на мой взгляд, было бы гораздо проще понаделать маленьких кусочков серебра. Я имею в виду, ведь очень хлопотно на всех этих листках, циркулирующих у вас в государстве, каждому чиновнику ставить свою подпись и…
— Нам нет нужды снова и снова расписываться, — сказал Ахмед, начиная раздражаться. — Мы ставим свою подпись всего лишь один раз, а на их основе придворный мастер делает особую печать, на которой слова вырезаны наоборот. И потом печать можно макать в чернила и ставить на бумаге бессчетное количество оттисков. Разумеется, даже вам, нецивилизованным венецианцам, знакомы печати. Для того чтобы сделать банкноту, все необходимые для yin разрозненные слова, иероглифы и буквы расставляют в определенном порядке и помещают в форму нужного размера. Этот процесс хань называют zi-shu-ju, что означает что-то вроде «наборное письмо».
Я кивнул.
— Наши монахи на Западе часто вырезают на дереве обратное изображение начальной буквы рукописи и наносят ее оттиск на несколько страниц, для того чтобы братья-художники раскрасили и детально выписали ее в своей индивидуальной манере, прежде чем продолжить писать остальную страницу от руки.
Ахмед покачал головой.
— В «наборном письме» оттиски не ограничиваются начальными буквами и писать от руки вовсе не требуется. Мастера делают из терракоты множество отдельных yin для каждого иероглифа в языке хань а теперь у них уже появились и все буквы монгольского алфавита. Так что этот zi-shu-ju может объединять любое количество yin с разным количеством слов. Таким образом, можно собирать целые страницы текста, а страницы объединять уже в целые книги. Способом zi-shu-ju можно производить их в огромном количестве, и все копии будут похожи между собой. Наши мастера создают книги гораздо быстрей и точней, чем это делает писец вручную. А когда изготовят набор yin для арабского и латинского алфавита, то можно будет производить книги на всех известных языках — одинаково просто, дешево и в больших количествах.
— Правда? — пробормотал я. — Но, wali, тогда это еще более полезное изобретение, чем создание «летучих денег».
— Вы правы, Фоло. Я и сам пришел в восхищение, когда впервые увидел созданные при помощи «наборного письма» книги. Я уж подумал, а не послать ли нескольких мастеров хань на Запад, чтобы они обучили zi-shu-ju жителей моей родной Аравии. Но, к счастью, я вовремя вспомнил, что все формы в zi-shu-ju заполняют чернилами при помощи кистей, сделанных из щетины свиньи. Таким образом, было бы просто непостижимо предложить этот способ народам, исповедующим ислам.
— Да, я могу это понять. Ну что же, благодарю вас, wali Ахмед, и за разъяснения, и за жалованье. — Я начал укладывать бумажки обратно в свой поясной кошель.
— Позвольте мне, — произнес он ненароком, — предложить вам еще немного разъяснений. Есть некие места, где вы не сможете воспользоваться «летучими деньгами». Ласкатель, например, возьмет взятку только чистым золотом. Но, я думаю, вы это уже и без меня знаете.
Постаравшись, чтобы на лице у меня ничего не отразилось, я поднял глаза от кошеля и столкнулся с его холодным агатовым взглядом. Пока я ломал голову, как много он знает о моих делах, Ахмед вежливо сказал:
— Лично я и в мыслях не держу, что вы можете не подчиняться великому хану. Он велел вам знакомиться с придворными и расспрашивать их обо всем. Но я бы посоветовал вам ограничиться верхними этажами дворца. Не спускаться в подземелье господина Пинга. И даже в помещения для прислуги.
Итак, этот человек знал, что я велел Ноздре шпионить. Но знал ли он зачем? Неужели Ахмед догадался, что я интересуюсь министром малых рас, а если и догадался, то почему его это так заботило? А может, главный министр просто боялся, что я могу услышать что-нибудь, что способно повредить ему самому? Изобразив на лице полнейшее безразличие, я ждал, что еще скажет мне wali Ахмед.
— Подземелья и темницы — очень нездоровое место, — продолжил он равнодушно, словно предупреждал меня о том, что влажность может вызвать ревматизм. — Но пыткам можно подвергнуться также и наверху, причем гораздо худшим, чем у Ласкателя.
Тут уж я не мог промолчать.
— Я уверен, что нет ничего хуже «смерти от тысячи». Возможно, wali Ахмед, вы не знакомы с…
— Я знаком с этим. Но даже Ласкателю известны не все самые страшные пытки. Уж поверьте, я в этом разбираюсь. — Ахмед улыбнулся — вернее, улыбнулись лишь его губы, а агатовые глаза — нет. — Вы, христиане, считаете ад самой ужасной пыткой, которая только может быть, и в вашей Библии рассказывается, что ад состоит из боли. «Брошенный в адское пламя, где черви не умирают, а огонь не гаснет», — так, помнится, говорил ваш благородный Иисус своим последователям. Так вот, подобно Иисусу, я предупреждаю вас: не заигрывайте с адом, Марко Фоло, и не ищите соблазнов, которые могут отправить вас туда. Иначе я поведаю вам об аде куда больше, чем ваша христианская Библия. Ад — это не обязательно то место, где вечно горит огонь, обитают черви, а грешники испытывают разного рода физические муки. Ад — это даже не обязательно какое-то конкретное место. Ад — это то, что больнее всего ранит.
Глава 11
Из кабинета главного министра я прямиком отправился к себе, намереваясь сказать Ноздре, чтобы он поуменьшил свой шпионский пыл — по крайней мере до тех пор, пока я как следует не обдумаю все предупреждения и угрозы wali. Но Ноздри дома не было, а меня поджидал какой-то посетитель. Встретившие меня Биликту и Биянту надменно вздернули бровки, сообщая мне о рабе, который зашел в мои покои и попросил остаться и подождать возвращения их господина. Поскольку сами близняшки были свободными, они с презрением относились ко всем, кто стоял ниже их на социальной лестнице. Однако казалось, что на этот раз сестры возмущены гораздо больше обычного. Было довольно любопытно посмотреть, что же так задело их, и я поспешно вошел в свою гостиную. Там на скамеечке сидела женщина. Когда я вошел, она согнулась до пола в изящном ko-tou и оставалась в таком положении, пока я не разрешил ей подняться. Незнакомка выпрямилась, и я от удивления вытаращил глаза.
Рабы во дворце, когда они отправлялись с поручениями из подвала, кухни или конюшни к благородным господам, всегда были одеты хорошо, чтобы не бросать тень на репутацию хозяина, поэтому я изумленно уставился на эту женщину вовсе не из-за прекрасного наряда, который на ней был. Меня поразило, что она носила его так, словно привыкла к самому лучшему и была уверена в том, что никакое самое богатое одеяние никогда не затмит ее собственного великолепия.
