Еще держась на ногах, поднялся на скалу, господствующую над рекой и там, обратясь к ней с импровизированной песнью:
― Я потерял твое расположение, ― высказывал он, ― хотя прежде ты защищала меня, сына Дона, как если бы я был одним из твоих сыновей. Что должен я совершить, чтобы ты вернула мне твою утраченную дружбу? Какое из самых дорогих моих сокровищ ты требуешь пожертвовать тебе? О, ответь мне, старая Волга!
Он прислушался, ответит ли ему река, и услышал эхо, которое донесло:
― Ольга!
Это было имя его любовницы. Он подумал, что ослышался и повторил свое обращение к реке. Эхо повторило:
― Ольга!
Для Стеньки Разина это было приговором судьбы. Он позвал девушку, которая спала и которая, вся светясь улыбкой, пришла к нему. Он помог ей подняться на самое высокое место холма, на край обрыва, где они оба оказались над рекой. Последний раз он прижал ее к сердцу, соединил свои губы с ее губами и во время долгого и последнего поцелуя вонзил ей в сердце свой кинжал. Девушка вскрикнула, бандит раскрыл объятия, и искупительная жертва пала и скрылась в реке.
С того дня холм зовется Девичьей горой. Если у кого будет время там остановиться, то можно проверить, есть ли эхо. На имя Волга, которым ее окликают, река по-прежнему отвечает: Ольга!
Через неделю после смерти любовницы, словно это свой добрый гений он принес в жертву злому духу, Стенька Разин был разбит и схвачен князем Долгоруким [в апреле 1671 года схвачен на Дону, в Кагальницком городке, и выдан властям домовитыми казаками].
За исключением нескольких расселин на правом берегу, всегда более высоком, чем левый, представляющий собой неоглядные степи, Волга неизменно предлагает один и тот же пейзаж. Только она все ширится, и, по мере продвижения вперед, холод ощутимо ослабевает.
В Водяной, то есть вечером, на следующий день после отъезда из Царицына, мы стали примечать листву на ивах. Правда, в глубине долины, где они осеняли ручей. Ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге уже более шести недель, как не было листвы.
Небо, казалось, светлело.
Через дюжину верст нам открылась прекрасная ивушка, сохранившая немного зеленых листов. Коровы возлежали под ивами и жевали жвачку, как на картине Пауля Поттера[279].
Стали вновь появляться деревья, каких мы почти не видели после Казани. Снова видим желтолистые тополя; расселины обрывистого берега с каскадами воды и зеленью.
Оставили позади Денежный остров: это название к нему пристало, как нам пояснили, в результате дележа добычи, взятой в Астрахани, который устроил там Стенька Разин со своими людьми.
Воскресный день, 24 октября, не предложил нам ничего особо примечательного, кроме первого орла. После величественного планирования над степью, он упал на берег и провожал нас взглядом. Вечер был великолепным. Небо залилось красным, такого цвета у него я не наблюдал со времени своих путешествий в Африку: стоял истинно восточный вечер.
Назавтра, 25-го, увидели справа первые палатки калмыков. Два орла явились кружиться над нами и устроились, как накануне тот, на левом берегу, и, как накануне тот, провожали нас взглядом. К 11 часам увидели орду и насчитали три десятка калмыков, которые прибыли к реке напоить верблюдов.
Небо буквально почернело от миграций перелетных птиц: гусей, уток, журавлей. Два орла на дереве, над гнездом, где по весне орлица, должно быть, сидела на яйцах, оставались недвижными, хотя нас разделяла едва ли не сотня шагов. В тот же день слева от нас, вблизи береговой линии, увидели китайскую пагоду и замок диковинной архитектуры, не относящейся, показалось, ни к одному ее известному классу. Оба строения находились в окружении некоторого количества калмыцких палаток. Мы подозвали капитана и обратились к нему с вопросами; это был замок князя калмыков и пагода культа Далай-ламы. Мы находились еще в 25-30 верстах от Астрахани. Вскоре два эти памятника, которые казались пограничными знаками азиатского производства у предела европейского мира, затерялись в вечернем мраке.
Наконец, через три вечерних часа, увидели яркое множество огней, оживленное движение судов, услышали сильный гул голосов.
Мы вошли в Астраханский порт.
* * *
Высаживаться в тот же вечер было затруднительно, и мы явились к месье Сапожникову в 10 часов утра.
Конечно, было письмо к управляющему, но он мог уже спать, а наше появление стало бы событием, чего я всегда старался избегать. Итак, мы провели на борту «Нахимова» последнюю ночь, урегулировав счет с нашим бравым капитаном, который сделал все, что мог, отдадим ему эту справедливость, чтобы быть с нами любезным.
На следующий день, в 10 часов, лодка доставила нас на берег, нас и наш багаж; поднялись на дрожки, отличные от других видов таких экипажей, велели сложить вещи на телегу, и Калино своим самым импозантным голосом крикнул:
― Дом Сапожникова!
Это означает maison Sapognikoff (фр.).
Кучер подвез нас к самому красивому дому города и сразу въехал во двор, как если бы мы приехали домой. Впрочем, он имел на это полное право, достойный человек: прошло более шести недель, так как управляющий получил уведомление и уже месяц, как ожидал нас со дня на день. Я не сказал бы, что нас проводили в нашу квартиру, нет; русские понимают гостеприимство гораздо шире: весь дом был для нас. Так как голод, в 11 часов, уже заявлял о себе, я отправил Калино коснуться в разговоре с управляющим важного вопроса еды и попросить его советов, как организовать наш быт в Астрахани. Он ответил, что нам не надо ни о чем беспокоиться; месье Сапожников распорядился, чтобы мы пользовались самым широким гостеприимством. И в доказательство от нас требовалось лишь пройти в столовую, где ожидал приготовленный завтрак. Мы тут же это проверили, и, к нашему великому удовольствию, стол действительно был накрыт.
Хотя в Астрахани, благодаря развитой системе ирригации, собирают великолепный урожай винограда с ягодинами, крупными как мирабель, местное вино посредственное. Поэтому на столе мы нашли наиболее ценимое в Южной России вино трех марок: Бордо, Кизлярское и Кахетинское. Вначале я не придал никакого значения самоценности последнего. Привезенное в бурдюках, оно пропиталось вкусом и запахом бурдюка, чем наслаждаются астраханцы, но что иностранцам, сужу по себе, должно доставлять мало шарма.
За завтраком нам объявили о приходе начальника полиции. В противоположность другим странам, где визит начальника полиции всегда вызвал бы переполох, в России, как мы узнали, он ― символ гостеприимства и первое звено в цепи знакомств, всегда приятных. Я, значит, поднялся, чтобы лично проводить начальника полиции на место возле себя. Оказал ему почести завтраком нашего хозяина, но он остался безразличным ко всему за исключением стакана Кахетинского, которое он дегустировал с наслаждением. Это мне напомнило фанатиков виноградного вина в Афинах, предлагающих вам мерзкое пойло как настоящий нектар, открытый гастрономами [греческих островов в Эгейском море] Самоса и Санторина [Тиры]. Без бурдюка Кахетинское в самом деле превосходно. Самосское и Санторинское ― мерзейшее вино, которому сосновая шишка отдает свою горечь. Но что вы хотите! Астраханцы так же любят только Кахетинское, потому что оно с дурным запахом, как афиняне любят виноградное вино, только потому, что оно с горечью.
