DCCLXXXII. Марку Антонию от Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина
[Fam., XI, 3]
Неаполь, 4 августа 44 г.
Преторы Брут и Кассий шлют привет консулу Антонию.
1. Если ты здравствуешь, хорошо. Мы прочли твое письмо, чрезвычайно похожее на твой эдикт, — оскорбительное, угрожающее, менее всего достойное быть посланным тобой нам. Мы не вызвали тебя на это, Антоний, никаким незаконным действием и не верили, что ты удивишься, если мы, преторы и люди такого достоинства, путем эдикта чего-либо потребуем от консула4062. Если ты негодуешь на то, что мы осмелились сделать это, позволь нам испытать огорчение от того, что даже этого ты не уделяешь Бруту и Кассию.
2. Ты отрицаешь, что ты сетовал на то, что производится набор и истребованы деньги, что подстрекаются войска и посланы извещения за море4063; мы, правда, верим тебе, что ты поступил с наилучшими намерениями; но все-таки мы и не признаем ничего из этого и удивляемся, что ты, хотя и умолчал об этом, не мог сдержать своего гнева и не упрекнуть нас в смерти Цезаря.
3. Но подумай сам, как следует переносить то, что преторам не дозволяется, во имя согласия и свободы, посредством эдикта отступить от своего права4064 без того, чтобы консул не угрожал оружием. Уверенность в последнем — не основание к тому, чтобы ты запугивал нас. Ведь и нам не прилично и не подходит склоняться перед какой-либо опасностью, и Антонию не следует требовать для себя возможности приказывать тем, чьими усилиями он свободен4065. Что касается нас, — если бы другое склоняло нас к желанию раздуть гражданскую войну, то твое письмо нисколько бы не помогло. Ведь угрожающий не обладает никаким авторитетом среди свободных. Но ты прекрасно понимаешь, что нас невозможно направить в какую-либо сторону, и, пожалуй, действуешь угрожающе с той целью, чтобы наше решение показалось страхом.
4. Мы следующего мнения: мы желаем, чтобы ты был великим и почитаемым в свободном государстве, не призываем тебя ни к какой вражде, но все-таки ценим свою свободу дороже, чем твою дружбу. Еще и еще посмотри, что ты на себя берешь, что можешь выдержать, и старайся думать не о том, как долго Цезарь прожил, но как недолго он процарствовал. Мы просим богов — да будут твои намерения спасительными для государства и для тебя; если нет, то мы желаем, чтобы они, в невредимом и почитаемом государстве, повредили тебе возможно меньше. В канун секстильских нон.
DCCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим
[Att., XVI, 7]
На корабле, в пути в Помпеи, 19 августа 44 г.
1. За семь дней до секстильных ид, когда я, отплыв от Левкопетры4066 (ведь я оттуда переправлялся), продвинулся приблизительно на триста стадиев4067, я был отброшен сильным австром4068 к той же Левкопетре. Когда я ждал там ветра (ведь это была усадьба нашего Валерия, так что я был запросто и с удовольствием), туда прибыли некоторые именитые люди из Регия, совсем недавно из Рима, среди них — связанный с Брутом узами гостеприимства, который оставил Брута в Неаполе. Они доставили следующее: эдикт Брута и Кассия4069 и сообщение, что сенат соберется в полном составе в календы; Брут и Кассий прислали письмо консулярам и бывшим преторам с просьбой присутствовать. Они извещали о необычайной надежде, что Антоний уступит, что будет соглашение, что наши возвратятся в Рим. Они также прибавляли, что мое отсутствие чувствуют, что меня слегка осуждают. Услыхав это, я без всякого колебания отказался от намерения уехать, которое, клянусь, даже ранее не радовало меня.
2. Но прочитав твое письмо, я удивился, как это ты так резко изменил мнение, однако я полагал, что не без причины. Впрочем, хотя ты не советовал и не побуждал меня к отъезду, ты, во всяком случае, одобрил, — только бы я в январские календы был в Риме. Так и получалось: пока опасность казалась меньшей, я отсутствовал, а приезжал в самое пламя. Но это, хотя и высказано неблагоразумно, все-таки не заслуживает порицания: во-первых, так как это сделано в согласии со мной; затем, даже если бы по твоему совету, то в чем, кроме искренности, должен ручаться тот, кто дает совет?
3. Я не мог достаточно надивиться тому, что ты написал в таких выражениях: «Итак, хорошо — ты, который прекрасную смерть4070, хорошо! Покинь отечество». Разве я покидал, или тебе тогда казалось, что я покидаю? Ты этому не только не препятствовал, но даже одобрял это. Прочее — важнее. «Пожалуйста, составь для меня какое-нибудь объяснение, что тебе надо было сделать это». Так ли, мой Аттик? В защите нуждается мой поступок, особенно в твоих глазах, раз ты чрезвычайно одобрил это? Да, я составлю это оправдательное сочинение, но для кого-нибудь из тех, вопреки желанию и совету которых я выехал. Впрочем, что за надобность теперь в объяснении? Если бы я упорствовал, — была бы надобность. «Но именно4071 это не стойко». Ни один ученый никогда не говорил (а по этому вопросу написано много), что перемена решения есть нестойкость.
4. И вот затем следующее: «Если бы ты был из школы нашего Федра4072, оправдание было бы готово. Теперь что мы ответим?». Следовательно, этому моему поступку я не мог бы получить одобрение у Катона? Разумеется, он преисполнен мерзости и позора! О, если бы ты нашел это сначала! Ты, по своему обыкновению, был бы для меня Катоном.
5. Вот последнее, пожалуй, самое тяжкое: «Ведь наш Брут молчит», то есть: не осмеливается советовать человеку такого возраста. Твои слова, я считаю, не означают ничего другого, и, клянусь, так оно и есть. Ведь когда я за пятнадцать дней до сентябрьских календ прибыл в Велию, Брут услыхал об этом; ведь он со своими кораблями был у реки Гелет, на расстоянии трех миль по эту сторону от Велии. Он тотчас ко мне пешком. Бессмертные боги! Как он, сильно обрадованный моим возвращением или, лучше, поворотом назад, излил все то, о чем молчал, так что я вспомнил твое: «Ведь наш Брут молчит»! Но больше всего он огорчился, что в секстильские календы меня не было в сенате. Писона4073 он превозносил до небес; но он радовался, что я избежал двух тягчайших упреков; одного, который я, как я понимал, навлекал на себя, предпринимая поездку, — в утрате надежды и оставлении государства (мне везде с плачем сетовали люди, которых я не заверял в своем скором возвращении); другого, по поводу которого Брут и бывшие вместе с ним (их было много) радовались, что я избежал упрека, — будто я, как полагали, выехал на олимпийские игры. Позорнее этого нет ничего при любом положении государства, но при нынешнем это невозможно оправдать. Да, я чрезвычайно благодарен австру3, который отвратил от меня столь великое бесчестие.
6. Вот благовидные причины моего поворота назад; они, право, законны и важны; но нет ни одной более законной, нежели то, что ты же в другом письме: «Если ты кому-либо что-либо должен, прими меры, чтобы было чем сполна уплатить; ведь из-за страха военных действий затруднение необычайно»4074. Я прочитал это письмо, находясь в середине пролива4075, так что мне не приходило на ум, какие меры я мог бы принять, кроме того чтобы защищаться самому, присутствуя. Но об этом достаточно; остальное при встрече.
