— Рыжий.
— Капитанов, что ли ча?
— Ну да, — кивнула Большуха.
— С нашей усадьбы, — веско подтвердила Нянька, расцеловавшись с остальными женщинами.
— А племени какого? — требовательно спросила его высокая худая рабыня, у которой из-под головного платка виднелись седые волосы.
— Криушанин, — твёрдо ответил он.
— По крови али утробе?
— По брату принятой, а по матери курешанин.
— Надо же, — покачала старуха головой, — крепка курешанская сила, через сколько колен сказывается.
Нянька кивнула ему, и Гаор понял, что принят и может отойти к другим мужчинам и парням.
Мужчины, парни, мальцы, женщины, девки, совсем девчонки бродили вроде бы беспорядочно, перекликаясь, не всерьёз задевая и заигрывая друг с другом. И Гаор не сразу понял, что в этом на первый взгляд хаотичном движении есть свой внутренний смысл, как перед боем, когда вроде бы каждый бежит куда-то сам по себе, а потом выясняется, что все оказались на исходной позиции. Но это при толковом командире, а здесь… Как сам собой утоптался широкий почти правильный круг, и встали два хоровода: мужской внешний и женский внутренний. В центре матери и вперемешку мальцы и девчонки. Под мерное согласное пение хороводы пошли по кругу. Мужской вправо, а женский влево. И Гаор с радостью, даже не поверив в первое мгновение такому, услышал, что не матерей набольших зовут, а Солнце, Золотого Князя, чтоб показался, поглядел на славящих его. Всё быстрее движение, крепче согласные удары ног по утоптанному снегу, кружатся в центре, сверкая ошейниками и грибатками, Матери, прыгает, визжит и хохочет ребятня в круге, гудят мужские голоса и забирают всё выше голоса женщин. И, словно в самом деле услышав их, тучи разошлись, показав в разрыве красно-золотой диск зимнего не слепящего глаза солнца. Дружный радостный вопль, казалось, потряс окрестный лес.
А потом мерились силой и ухватками, бились стенка-на-стенку и сам-на-сам в кругу, разожгли костёр и прыгали через него, чтобы год удачным был. И играли по-всякому, и плясали. Чтоб шумом да согласным весельем Солнце выманить.
Обратно шли уже в сумерках. Опять тропками, гуськом, торопясь до темноты успеть за усадебный забор, потому что хоть и патрульные сегодня празднуют, а ну как не ровён час… Но вот уже знакомое картофельное поле, заснеженный огород, сад… Всё, они дома, на своей земле, И Нянька уже покрикивает, подгоняя и разгоняя по рабочим местам лемзяев, что от дела лытают. Хозяев, спасибо Судьбе, ещё нет, так что Гаор пошёл помогать остальным мужикам…
…Гаор улыбнулся воспоминаниям. Нет, здорово было, по-настоящему здорово. И хорошо бы летом хозяин его на покосную пору снял с рейсов, отправив на общий покос с мужиками, а то жди теперь до следующего новогодья встречи с остальными. А весна в этом году, все говорят, хорошая, дружная, значит — он снова усмехнулся — понравилось Солнцу — Золотому Князю их славление, ни у кого злых мыслей не было… нет, теперь бы он с Вороном поспорил о двух верах. Можно им поладить.
В лужах играет солнце, вдоль дороги быстрые искрящиеся на солнце ручьи, островки почерневшего снега в низинах и на северных склонах, а на прогретых пригорках уже торчат ярко-зелёные иголки молодой травы. Как же всё-таки всё хорошо! И "Серый коршун" готов.
"А чёрт!" — Гаор досадливо выругался, увидев с холма далеко впереди въезжающую в посёлок серую с зелёной полосой по борту машину. Как накликал! Увезут ли, привезут ли… всё сердце рвать. Хорошо, что ему этот посёлок не нужен сейчас, вон его развилка. Нет, не хочет он видеть, насмотрелся, его дело сторона, ни родни, ни друзей, а всё равно… Стариков ли на утилизацию, малышню ли на сортировку, или взрослых вдруг тасовать начнут… нет, ни голод, ни побои, вот чем страшно рабство, что в любой день тебя возьмут, увезут от своих и никогда ты их больше не увидишь. А потому считай любую семью, куда тебя ввели, своей. И мужчина, привезённый в "сером коршуне" в чужо село, входит в назначенный ему управляющим дом, кланяется старшей женщине в этом доме и с этого мгновения он муж и отец в этой семье. Потом сочтутся родством и свойством с соседями, решат, кто его братья, сёстры, племянники и племянницы, и одна мольба: чтоб не увезли, дали дожить свой срок здесь. А с детьми как… тоже видел. Как вытряхивают из машины перепуганных малышей со свежими клеймами на красных воспалённых лобиках, и как женщины толпятся поодаль, выглядывая своих, а как отъедет машина, кидаются к детям, расхватывают их, своих и чужих, но с этого мгновения своих. Ведь счёт сволочи из Рабского ведомства ведут на штуки. Десять детей увезено, десять привезли, а те, не те… и куда делись не привезённые? Увезли в другие посёлки, или не прошли сортировку и утилизированы… Сволочи, где же твоя справедливость, Огонь Великий?
Гаор резко вывернул руль, входя в поворот. Нет, навидался он. Как бы "Серого коршуна" передать? Эх, черт, неужели никак не получится? Статью о Седом он писал, не думая, не надеясь на печать, а так, выполняя приказ человека, спасшего ему жизнь, а здесь уже думает. "Нет, — осадил он в который раз сам себя, — не надейся и не рассчитывай". Статья должна быть готова, но не жди, а то свихнёшься. Серую пустоту он к себе больше не подпустит, но и надеяться, что в очередной раз въедет на стоянку заведения, а там Стиг… нет, подарили тебе матери-владычицы и Судьба-сестра чудо, так будь благодарен и не требуй, и не надейся… Как он слышал когда-то? Никому не верь, ничего не бойся, ни о чём не проси. Да, именно так. Слышал это на "губе" от одного опытного сидельца, что и до армии посидеть успел, и на "губе" был не впервые. А можно и короче. Не верь, не бойся, не проси. На "губе" это было в самый раз. А здесь?
Постепенно Гаор успокоился, да и дорога требовала внимания, а "Серый коршун"? Нет, ничего он здесь не может сделать, значит, и нечего сердце рвать. Лучше подумай, а не заночевать ли тебе в этом поселке? В прошлый раз ты в хороший дом попал. И рассказали интересного, и покормили хорошо, и ночью приласкали. А о том, что потом после твоих ночёвок бывает, что народятся мальцы и девчонки с рыжинкой, и какова их судьба будет… не думай, не рви сердце. Тебе оно ещё понадобится. Мужайтесь, худшее впереди.
* * *
"Они передвигаются столь медленно, что их движение становится незаметным и позволяет застигать жертвы врасплох". До чего же хороши старинные изречения. Вот так, помаленечку, потихонечку, собирая камушек к камушку и даже крупицу к крупице, создадим величественную мозаичную картину. И никогда не знаешь, что и где ухватишь.
Венн Арм любил и умел водить машину. И искренне считал, что сумасшедшие гонки по автодрому или старым давно не ремонтированным и потому опасным шоссе — лучший способ расслабиться, очистить голову от мелких обыденных тревог и мыслей, успокоиться и поразмыслить. Глаза, руки и ноги делают своё дело, а голова — своё.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
