— А ты?
— А у меня общие соображения. Давайте, шабаш скоро, нужен задел на завтра.
Они расселись вокруг стола, наступило сосредоточенное молчание.
— Писать, как думаю? — спросил, не поднимая головы, Чалый.
— Да. Потом сведём воедино и отредактируем, — ответил Седой.
Он и раньше заставлял их участвовать в подготовке мнений и записок, но впервые был уверен, что их участие можно не прятать. Афишировать, конечно, не нужно, но парни получат возможность учиться, за одно это спасибо рыжему бастарду, журналюге, а увидеть Крайнтира с клеймом на лбу и в ошейнике… нет, он этого даже врагу, даже такому не желает. Мёртвых это не воскресит, ни с него, ни с парней ошейников не снимет, но и того, что этот дурак получил, тоже вполне достаточно. А теперь всё лишнее побоку, ты не беллетрист, записка должна быть краткой. И предельно ясной.
Записка была вчерне готова, когда зазвенел звонок и надзиратель грохнул дубинкой по двери с криком:
— На выход, волосатики!
Седой оглядел мастерскую. Станки… выключены, рубильник… выключен, чертежи и бумаги… убраны на стеллаж, кульман… пуст, тетради парней… не видны. Всё в порядке. И пошёл к выходу, как старший бригады он выходил первым.
Обыск на выходе, они выстраиваются в коридоре вдоль стены, надзиратель с лязгом захлопывает дверь их мастерской и вешает на замок пломбу.
— Валите, лохмачи.
По коридору, мимо уже закрытых и опечатанных дверей — свободные уходят на период раньше, чтобы не сталкиваться даже случайно с рабами — они прошли к лестнице, по которой спускались в рабскую казарму. У входа их снова обыскали, дверь за ними закрыли и опечатали. Здесь надзирателей и охраны уже нет, теперь только ещё один обыск внизу, у входа в их подвал, и уже можно громко разговаривать и перекликнуться со спускающимися со своих этажей остальными. Чугунная по старинке лестница — эту часть комплекса, похоже, лет двести не реконструировали — гудит от множества голосов и топота грубых ботинок. На очищенных от рабов этажах гасят свет, и сумрак спускается сверху вниз по лестничному коробу.
Нижний холл, где уже ночная смена надзирателей пересчитывает и обыскивает возвращающиеся бригады.
— Мастерская номер пятнадцать. Пятеро в наличии, господин старший надзиратель, — рапортует Седой.
— Мастерская номер пятнадцать, пятеро по списку, пятеро в наличии, — отмечает в регистрационном журнале время их возвращения старший ночной смены надзирателей. — На обыск становись.
Они встают в ряд у стены, руки с растопыренными пальцами на стену, ноги расставлены. Два надзирателя быстро обыскивают их, охлопывая карманы и прочие места, куда можно что-то спрятать.
— Всё, валите.
Мимо закрытой двери надзирательской они вошли в коридор рабской казармы. До отбоя дверные решётки камер отодвинуты, шум, беготня, толкотня в уборных и умывалках, крики и смех… Седой вдруг с удивлением почувствовал, что смотрит и ощущает, как в первый раз, как… заново.
— Седой, ты чо?
— Ничего, — вздрогнул он, — всё в порядке.
Снять и повесить комбинезон, сбросить тяжёлые ботинки, умыться и налегке, босиком — по-домашнему, усмехнулся Седой — в столовую, на ужин. Неизменные каша, хлеб и чай. Вкус неважен, было бы сытно. Щедро пересыпанная руганью и поселковыми словами речь, смачное чавканье… его все это уже давно не коробит, а мысль, что до конца его дней ему ничего другого не светит… ещё в тот, первый год его рабства он заставил себя не смириться, нет, а принять как вводную, как условие задачи, которую надо решить. Задача — выжить, сохранить себя как живой организм и как личность, не сойти с ума, не опуститься до подлости, остаться человеком и не превратиться в существо, а условия… обыски, ругань надзирателей, примитивная на грани голода еда, да мало ли ещё… Пока он с этой задачей справлялся, справится и дальше. Справился же тот парень.
Но за всеми этими мыслями Седой участвовал в общем разговоре, смеялся общим шуткам, отвечал на чьи-то вопросы, то есть жил, отдыхал после рабочей смены. А парни — молодцы: ни словом о сегодняшнем никому не обмолвились. Этого, и в самом деле, остальным знать незачем. Никого это не касается, не должно коснуться. Он один из них, старший бригады в пять человек и ничем другим выделяться не хочет. Потому что это помешает решению главной задачи: выжить не за счёт других, выжить человеком.
После ужина недолгое время отдыха, личного, как написано в армейских уставах, времени. Покурить в умывалке, поговорить с кем-то ещё, кроме членов своей бригады, договориться с кем-нибудь из женщин, чтобы взяли зашить порвавшуюся рубашку, да мало ли дел скапливается к вечеру… Хотя бы просто полежать на койке не потому, что уже дан отбой и за хождение могут избить, а потому, что ты сам так захотел.
— Седой, слышь…
— Чего тебе?
— У тебя сигареты лишней нету?
Седой усмехнулся, разглядывая смущённое лицо парнишки из литейного цеха.
— Сигареты лишними не бывают. Выдача была позавчера. Скурить ты не мог успеть.
Мгновенно собравшиеся слушатели заржали.
— Так куда дел?
Немедленно посыпались предположения.
— Девок охмурял.
— Долги раздал.
— В унитаз спустил.
— А это-то зачем? — удивился Седой.
— А по дурости! — старший литейной бригады влепил парнишке лёгкий подзатыльник. — Перетерпи, чуня, а то будешь век в долгах ходить.
Парнишка шмыгнул носом и, не посмев спорить, отошёл.
В центральном проходе между двухъярусными койками Чалый мерился силой с Губачом из бригады грузчиков с первого рабочего двора. Встав спина к спине, они сцепились локтями и теперь пытались пересилить друг друга, нагнуться и поднять противника на себе. Вокруг азартно спорили на фишки, сигареты и пайковый хлеб.
Чеграш уломал всё-таки девчонку с третьего конвейера, и теперь они барахтались на его койке, накрывшись с головой одеялом. Зима и Гиря увлечённо играли в чёт-нечёт с приятелями из второго сборочного.
Нет, никакие удовольствия отдельного жилого блока не стоят этого: свободного человеческого общения, возможности побыть среди своих. Так что его отказ был правилен.
Седой взял сигареты из тумбочки и пошёл курить. "А ведь Крайнтир с его глупыми амбициями, неумением ладить с людьми, подчёркнутым высокомерием не то что месяца, недели бы не продержался в рабской камере — весело подумал Седой, вставая в общий круг курильщиков — придавили бы ночью, или ещё как". На заводе много возможностей для случайной, но тщательно подготовленной смерти.
Когда он вернулся в спальню, девчонки уже не было, а Чеграш голышом лежал поверх одеяла, отдыхая. Зима и Гиря сосредоточенно делили свой выигрыш. Чалого не было.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
