забавой Жан-Ноэля было созерцание картин, отражавшихся в узком зеркале – своеобразном символе его служебных обязанностей; на этом крошечном экране сменялись кадры удивительного фильма. Отвозя министра в различные места, шофер наблюдал, как государственные деятели управляют народом. Он видел, как в них сочетаются опыт и легкомыслие, азарт и преступное безразличие, как в этой недопустимой обстановке подчас сгоряча принимаются самые серьезные решения. Он постиг трагическое бессилие всех этих государственных мужей, неспособных глубоко разобраться в многочисленных проблемах, которые им надлежало решать, и поэтому вынужденных полагаться лишь на собственную интуицию и собственные симпатии. Его поражала невыразимая глупость и нравственное убожество людей, занимавших самое высокое положение в стране. Он видел, как прославленные полководцы пресмыкались перед людьми, которые назначают на должность и раздают награды. Он видел, как выпрашивают кресты и ленты, как распределяют командные посты. В его присутствии обделывались дела, связанные с производством и поставками танков и орудий, велись равнодушные разговоры о судьбах пушечного мяса.
И постепенно Симон Лашом, которого многие считали человеком заурядным, стал казаться Жан-Ноэлю человеком выдающимся. Надо сказать, что министр и в самом деле был на голову выше тех, кто толпился вокруг него. Ведь все на свете относительно.
Вот почему Жан-Ноэль в конце концов пришел к выводу, что увлечение сестры этим человеком можно объяснить вовсе не ее испорченностью.
И в том же маленьком зеркале, укрепленном над рулем автомобиля, Жан-Ноэль наблюдал в 1938 году целый ряд трагических эпизодов, повлиявших на ход истории.
Он видел сидевших в глубине машины министров, послов, председателей палат, начальников генеральных штабов, строителей оборонительных сооружений, изобретателей взрывчатых веществ, специалистов по вопросам мобилизации – и все они беспомощно барахтались в волнах неумолимо надвигавшихся на них событий, с которыми не в силах были справиться.
Он видел отчаянное лицо Лашома в ту ночь, когда гитлеровские войска захватили Австрию, а Франция бросила ее на произвол судьбы. Он слышал, как несколько месяцев подряд военный министр изо дня в день говорил в частных беседах о приближении катастрофы, а в то же время в публичных выступлениях доказывал, что делалось, делается и будет делаться все необходимое, чтобы избежать ее.
Жан-Ноэль – на следующий день после Мюнхенской встречи – отвозил в Бурже Симона Лашома: в руках у министра был огромный букет цветов, словно он ехал встречать прославленную певицу, а на самом деле он собирался принести свои поздравления только что прибывшему на самолете премьер-министру. Тот думал, что ему придется ускользать из аэропорта через служебный вход, чтобы избежать улюлюканья возмущенной толпы, и, к великому своему изумлению, был встречен цветами, перевитыми трехцветными лентами, поздравлениями и поцелуями. А потом Жан-Ноэль вел машину Лашома назад, в составе этого предававшегося иллюзиям кортежа; на пути следования премьер-министра выстроились толпы людей, они выкрикивали слова благодарности за то, что их на короткое время избавили от страха, причем никто не думал о том, какую страшную цену страна заплатила за это – заплатила нынешним отречением от своих обязательств и грядущим рабством. А человек, подписавший позорный пакт, гордо поднял голову, и, стоя в машине, расправил плечи, и приветствовал беснующиеся толпы, подражая диктатору, перед которым он только что склонил голову.
То были последние официальные празднества, на которых довелось присутствовать Жан-Ноэлю. Через несколько дней, прохладным вечером, он поехал за Симоном и Мари-Анж, которые находились в каком-то отеле на берегу Сены, простудился и заболел плевритом; болезнь продолжалась недолго, но она позволила Жан-Ноэлю получить продолжительный отпуск для лечения, ибо он захворал при исполнении служебных обязанностей.
3
Не имея ни денег, ни специальности, ни диплома о высшем образовании, ни особых способностей, ни мужества – ничего, кроме привлекательной внешности, хороших манер да нескольких влиятельных знакомств, Жан-Ноэль безвольно бродил по Парижу в поисках подходящего занятия. Но он искал его лишь в хорошо знакомых ему местах: гостиных и барах.
В ту пору французское кино постепенно отказывалось от прославления сутенеров, дезертиров, порочных молодых людей – от всего, что приносило ему успех в последние десять лет, – и в связи с приближением войны обращалось к героическим сюжетам и воспеванию воинской доблести.
Жан-Ноэль познакомился с людьми, желавшими создавать такие фильмы, но им никак не удавалось получить нужную субсидию в военном министерстве. А без субсидии снимать фильм не имело никакого смысла.
Они без труда убедили Жан-Ноэля в том, что перед ним открыты блестящие возможности. Ведь кино – искусство молодое, и заниматься им должны молодые люди. Тут не нужны ни знания, ни дипломы, не нужно долгие годы протирать брюки на университетской скамье и потом зарабатывать жалкие три тысячи франков в месяц, нет, тут требовалось только одно – сметка и предприимчивость… и на первых же картинах можно заработать миллион. Настоящая профессия двадцатого века! У Жан-Ноэля есть все, чтобы преуспеть в кино. Он знает английский язык, путешествовал, видел мир, наблюдал жизнь и мужчин, и женщин… а главное – он близко знаком с военным министром.
И Жан-Ноэль, воображая, что он занимается делом, дал втянуть себя в этот полуфантастический мир спекулянтов, аферистов, банкротов, мошенников, шантажистов, сводников, непризнанных гениев, продавцов воздуха, лгунов, взбалмошных девиц, мечтающих стать кинозвездами, акул, простаков, специалистов по подложным чекам, пиратов, жонглеров и акробатов в денежных делах, одержимых, маньяков, параноиков, словом, в мир человеческого гнилья, на котором произрастает чудовищная лиана – кинематографическая пленка.
Эти молодые авантюристы, международные рыцари наживы, постоянно обретались на террасе у Фуке и в баре гостиницы «Георг V», если судьба заносила их в Париж, или же толклись в холлах отелей «Клэридж» в Лондоне и «Эксцельсиор» в Риме; они могли жить только в роскошных гостиницах, хотя часто не знали, чем заплатить по счету; их изнеженные желудки переваривали только икру; они покупали в кредит великолепные автомобили, а уже две недели спустя вынуждены были продавать их за наличные деньги.
И в один прекрасный день Жан-Ноэль очутился в небольшой конторе, которая помещалась на Елисейских Полях, в доме, украшенном световой рекламой какой-то корсетной фирмы. Он обосновался там на правах облеченного всеми полномочиями ответственного администратора вновь созданного акционерного общества по производству кинофильмов.
Ему не без труда удалось вновь перезаложить замок Моглев, кроме того, он пустил в оборот весь небольшой капитал, который еще оставался у сестры и у него самого. После этого Жан-Ноэль, которому квартира Мари-Анж казалась слишком скромной, поселился в гостинице «Георг V» за счет производственных расходов новой фирмы.
Теперь каждый вечер за его столом ужинало человек шесть, причем ни одного из них он толком не знал. Каждый из гостей почитал своим долгом возносить
