Хочется рассказать о пулеметчике, комсомольце Кобылине Николае. С 1925 года рождения, он был на два года младше меня. Прибыл на фронт добровольно. Два его старших брата погибли в боях с фашистами.
Коля хотел быть непременно пулеметчиком. "Максим" - пулемет хороший, но тяжелый - шестьдесят пять килограммов. В обороне лучше "максима" нет пулемета. Но в наступательном бою с ним бегать нелегко. Гибнут, как правило, наши пулеметчики при смене огневых позиций: именно тут фрицы их и ловят на мушку. Коля придумал нехитрое приспособление: при перебежке с позиции на позицию он оставлял "максим" на прежнем месте, а сам, как заяц, пулей на новую позицию. Потом своего "максима" тянет к себе за крепкую и тонкую многожильную проволоку. Стрелки из роты тоже помогают тянуть. И вот "максим", как самоходный, торопится следом за хозяином...
Кобылий Коля стрелял не только днем, но и ночью. Высматривал он еще днем сектор обстрела. Устанавливал загодя "максим" и забивал колышки с обеих сторон ствола - "ограничители сектора". На колышки палку буквой П. Это тоже ограничитель, чтоб ствол не сбивался вверх...
Ночью, когда в секторе огня появлялись фашисты, он открывал огонь... Эмоций или символики здесь было мало. Кобылин Коля мстил за братьев по-деловому и отправил за них на тот свет не одну сотню гитлеровцев.
Еще хорошо помню комсомольца, пулеметчика тоже, Василия Шамрая. Шахтер с Донбасса, тоже двадцать пятого года рождения. Как и я, на фронт прибыл "из-под брони". Иногда фашистскую контратаку наш батальон отбивал только благодаря личной храбрости этих двух комсомольцев-пулеметчиков.
Оба они живы. Кобылин Николай Николаевич живет в Ижевске, а Шамрай Василий Кузьмич - в Кременчугском районе Полтавской области. В живых остался и комсомолец Ким Добкин - наш поэт. Очень везучим разведчиком он был. Сейчас живет в Ростове-на-Дону. Андрей Богданов живет на Сахалине.
Прием в комсомол был поголовный, и зачастую не успевали выдать новому члену ВЛКСМ комсомольский билет... Бои были тяжелые, весь состав комсомольской организации батальона за месяц обновлялся почти полностью...
Комсоргу никогда не приходилось собирать комсомольцев на собрание и писать протоколы, выступать с докладом и выслушивать прения, В ходе боевых операций комсомольская организация батальона находилась в состоянии непрекращающегося "собрания".
Комсомольская жизнь била ключом днем и ночью без перерывов и без протоколов:
– Комсорг, патронов осталось мало!
– Комсорг, снаряды на исходе!
– Комсорг, а где гранаты?!
– Комсорг, почему почты давно не было?
– Комсорг, курить нечего!
– Комсорг, почему ночью не пришла к нам кухня?!
Парторг и комсорг срочно звонят куда следует и требуют патроны, снаряды, махорку, почту и так далее.
Я еще выполнял обязанности переводчика с татарского, казахского, узбекского, башкирского, киргизского языков на русский.
Как радовалась "Средняя Азия" моему появлению среди них!
"Бизнин уртак!" - кричали узбеки.
"Бизнин джолдас!" - кричали мне казахи.
"Узебезнен кеше!" - кричали мне татары и башкиры.
"Джаксы адам!"... "Келинг!"...
Вот тут все однополчане завидовали мне, что я, татарин, владею столькими языками.
До сих пор держится в моей памяти то ощущение, которое овладевало мной в атаке. Я обязан подняться для атаки первым, и весь батальон ждет этого момента. Если комсорг или парторг поднялись, ждать и выжидать тут уже никому не дано права - надо вставать всем...
Я, превозмогая свой страх и свою слабость, встаю. Надрываясь, кричу:
– Вперед! За Родину! За Сталина!
Реву-ору, страшно напрягаясь, чтоб услышали меня все, чтоб немедленно все разом поднялись за мной. Поднялись, чтоб взять безымянную высотку, выбить немцев из хаты, где на подоконнике установлен пулемет. Отбить у врага улицу. Поднялись, чтобы этим самым спасти тебя же от верной гибели, потому что, пока ты один в полный рост маячишь на рубеже нашей атаки, ты являешься единственной мишенью для гитлеровцев...
И хочется оглянуться назад - поднялись или нет солдаты, - но я не позволяю себе это сделать, потому что покажу - обнаружу свой страх и недоверие к моим комсомольцам. Бегу вперед, перенапрягая себя, силком толкая, как перегруженную вагонетку на подъеме...
И когда уже в моей душе все резервы исчерпаны, когда я себя уже почти считаю обреченным на верную гибель, слышу сзади раскатистое "урррра-а!", и сладкий моему слуху топот пехоты, и тяжелое жаркое дыхание бегущих за мной...
В этот миг страх мой улетучивается из меня с последними парами, и я в изнеможении падаю на землю, как убитый... Но успеваю услышать истошный вопль: "Комсорга убило!", вскакиваю - и опрометью вперед, чтоб никто из наших хлопцев не засомневался в своем комсорге... После боя потом я часто слышал в свой адрес: "А наш комсорг в рубашке родился...", "Чудом уцелел..." Такая похвала высокая награда.
Самое же гиблое дело, если солдаты тебе дадут такую характеристику: "А комсорг наш жидковатый... Трус..." Ясное дело, что авторитет приходилось зарабатывать снова и снова, каждый новый наступающий день боев. И причем зарабатывать его у самых отчаянных хлопцев, которые не знают страха.
Как-то я попал в щекотливую ситуацию. Иду мимо группы наших ребят, которые расположились в траншее и, никому не мешая, трапезничали. Шнапс у них, трофейная колбаса...
– А, Мансур! Присаживайся, комсорг!
Наливают сто граммов шнапса, колбасу подвигают на закуску... Отказаться бы, плюнуть и сказать: не наливайте мне этой немецкой вонищи, да все хлопцы старше меня, герои - по два и три ордена имеют, а у меня одна медаль "За отвагу"... Выпили. Сидим. О том о сем беседуем. Вдруг:
– Комсорг, а не против, если еще по сто?
– Можно, - говорю.
А шнапса-то никакого у них и нет больше! Начинают театрально-вопросительно глядеть друг на друга и рыться в вещмешках: мол, была же еще бутылка... Мне бы смолчать, а я выскочил с вопросом:
– Где брали-то?
– Во-он, - показывают. - Там еще есть. Но, правда, там фрицы обстреливают сильно, уже двое наших не вернулись.
Сижу и соображаю: "Попался я на крючок. Меня угостили, и я угостить должен. Не пойду - пустят слух, что струсил".
– Да не надо, комсорг, - уговаривают.
Но по интонации понимаю: "Надо". Хлопцы относились к категории лидеров среди храбрых солдат. Тут не бутылка шнапса на кону...
От бронетранспортера со шнапсом, застрявшего на нейтральной полосе, меня отделяет полянка в сто метров.
Я снял полевую сумку, плащ-палатку и - эх, была не была! - легко и лихо выбросившись из траншеи, как заяц, петляя и прыгая, безостановочно несусь к бронетранспортеру. Когда немцы застрочили из пулемета, я уже успел вбежать в мертвую зону.
Взял из коробки в бронетранспортере две бутылки, отдышался и прикидываю глазом. Обратную стометровку надо бежать иначе. Немцы теперь ждут меня. А где они меня ждут? Где наши двое легли? Во-о-н они, почти у самой траншеи. Значит, и меня в том месте сшибут. Соображай, Мансур!.. Сообразил. "Ну, пора!" командую себе и рванулся по прямой к тем двум трупам наших солдат - они сейчас мой конечный финиш!.. Достигаю роковой зоны - пули уже упиваются впереди меня в землю - и падаю в ногах у трупов, как сраженный. Обмяк. Расслабился, даже веками не шевелю, веки остались полуоткрытые, как упал, так и лежу.
Рядом с моим носом по ботинку убитого нашего солдата ползет букашка. Ползет себе по своим делам букашка и не понимает, что здесь война и что, может быть, еще один человек, на которого она смотрит и не видит, сейчас перестанет жить...
Ну, поверил уже фриц, что я мертвый? Убрал палец с гашетки? Отвернулся?.. Как стальная пружина, взвиваюсь и в три прыжка - живой и невредимый сваливаюсь в нашу траншею. Пулемет застрочил, да поздно...
Где же моя компания? Нету! Одна колбаса трофейная валяется... Оказалось потом, хлопцев я тоже убедил, что лежу там мертвый на нейтралке. Все же заела совесть, что по их вине зазря погиб молоденький комсорг, не до угощения стало!
На другой день хлопцы смеялись надо мной, что я петлял и прыгал к бронетранспортеру как заяц (над живым можно посмеяться), но и хвалили за хитрость, к которой я прибег на обратном пути. Молниеносно разнесли по батальону, что "комсорг наш не трусливый". Ну и со всеми вытекающими...
Вообще же к шнапсу, как и ко всякому другому алкоголю, я равнодушен. Это еще с детства. Пацанами мы часто забегали на шахтный двор, где было "кладбище пьяниц". Могилы с настоящими крестами, пустыми бутылками... Колышек с доской, на которой фамилия пьяницы. Сюда приходили старые и малые, чтобы посмотреть на спектакль "живгазеты", изображающий в лицах похороны пьяницы-шахтера.
А спектакли были и в самом деле интересными. Играет духовой оркестр похоронную, несут гроб "с телом покойного", крест.
