Затем Головань оседлал любимого мустанга — геополитику. Мелькали страны — Индия, Иран, Турция, Соединенные Штаты, Перу, где томился в руках врагов России «бедный брат Вениамин, кровиночка…».
— Вот наглядный пример, как враги пытаются изолировать Россию от общей жизни, вот почему нам нужны сильная армия и флот… нельзя жалеть деньги на поддержание боеготовности…
Мы подъехали на площадь в разгар голованевской речи, вылезли из машины и стали проталкиваться поближе к трибуне. Кто-то из толпы выкрикнул:
— Игнат Наумыч, я за хурму хочу спросить. Почему запретили ее вывозить?
— За хурму поговорим потом. А сейчас — за крейсер. Вы хорошо знаете, я всегда отстаивал достройку крейсера. Я и сейчас придерживаюсь этой… этого пункта нашей жизни. Но, дорогие сограждане! Мы вынуждены считаться с реальным положением. Государственный кошелек казны — пустой. Так не лучше ли продать крейсер за приличные деньги, чем оставить его тут гнить без всякой надежды…
Я толкнул Сорочкина в плечо:
— Слышите, Валя? Головань изменил позицию.
— Главный редактор мне сказал по телефону, что к Голованю вошел какой-то человек с чемоданчиком в руке…
Говоря это, Сорочкин проталкивался к трибуне, я за ним, но нас обоих опередил Шуршалов, которого мы привезли из порта. Он лез, расталкивая людей; остановившись под трибуной, сорвал с головы берет и, размахивая им, как флагом, заорал дурным голосом:
— Эй, начальство! Пока вы тут шлепаете языком, крейсер увели!
— Как увели? Кто увел? — перегнулись через перила отцы города.
— Товарищ! — крикнул Головань. — За безответственное распространение слухов вы будете привлечены…
— Да заткнись ты, трепач! — Шуршалов нервно дернул ногой. — Два буксира тащат крейсер к воротам гавани. На мостике распоряжается офицер Братеев!
Дальше события развивались в резко ускорившемся темпе. Отцы города и Головань сбежали с трибуны и бросились к своим машинам — видимо, мчаться в порт, — но тут раздался оглушительный выкрик: — «Комары» окружают Устьинские казармы!
Мукомолы немедленно ринулись к казармам. За ними устремились и другие горожане. Один из них тащил плакат «Свободу Сундушникову!». Старушки Сиракузова развернули полотнище «Трудовой Приморск» и с песней «Мы в бой поедем на машинах и пулемет с собой возьмем…» двинулись следом.
Отправились и мы Сорочкиным. Машину он припарковал на полукруглой площади напротив гостиницы «Приморская». На плацу перед казармами сошлись, что называется, нос к носу мукомолы в белых куртках и курсанты в синих фланелевках и синих воротниках. На подножке джипа стоял коренастый контр-адмирал в огромной фуражке, посаженной на бритую голову, и кричал отрывистым начальственным голосом, обращаясь к мукомолам и хлебопекам:
— Разойдитесь! Не мешайте нам исполнить! Патриотический долг! В наших общих интересах! Восстановить народную советскую власть! Не мешайте нам! Разойдись!
В ответ контр-адмиралу Комаровскому кричали:
— Долой! Уведи своих «комаров»! Не нужна нам советская власть!
— Мы будем вынуждены применить оружие! — грозил Комаровский.
— А мы не позволим его взять!
Тут в спор вмешался тощий и длинный подполковник — командир местного полка. Стоя у парадного входа в казармы, он крикнул в мегафон:
— Внимание! Я звонил в округ и получил приказ: к арсеналу никого не подпускать!
— Диего Карлос! — воззвал к нему Комаровский. — Как же так? А наш уговор? А патриотический долг?
— Я получил приказ, — повторил командир полка.
Из джипа высунулся маленький человечек в черной шляпе на макушке и выкрикнул тонким голосом:
— Мы тебя научим, Диего Карлос, чьи приказы исполнять!
— Это Анциферов? — спросил я у Сорочкина. Тот кивнул, напряженно вглядываясь в джип.
— Ну, так я и думал, — сказал он. — Вон, — указал он на заднее сиденье джипа за полутемным окошком. — Он с ними заодно.
— Кто?
— Недбайлов, вон его рожа. Велел, значит, милиции сидеть и не вмешиваться. Плохо дело, Лопе де Вега.
— Когда мы полностью возьмем власть, — голос Анциферова взлетел еще выше, переходя на визг, — то будем тебя судить, Диего Карлос!
Подполковник, бледный, повторил в мегафон:
— Не имею пра…. права не выполнить приказ.
На визг Анциферова вдруг примчались две бродячие собаки. Рыча, они бросились на маленького человечка, один пес цапнул-таки его за штанину.
— Пшел, пшел, — завопил Анциферов, падая в глубину джипа, оставив изрядный кусок брюк в зубах зверя. — Николай Ермолаич, — воззвал он истерическим голосом к Комаровскому, — хватит уговаривать! Начинай!
— Ребята! — взревел контр-адмирал. — Вперед! Действовать по плану!
«Комары» несколькими группами бросились к четырем или пяти дверям длинного здания казармы. Завязались схватки с солдатами полка, защищавшими входы, но куда там было тщедушным, плохо кормленным мальчикам в камуфляже перед здоровяками курсантами. Охранников, с разбитыми в кровь лицами, отшвыривали от дверей и врывались внутрь.
Однако и мукомолы-хлебопеки не дремали. Матерясь, размахивая скалками, они бросались на «комаров», загораживая входы своими сытыми телами.
Драки у дверей были жестокие. Но что происходило внутри? Ведь там, в левом крыле казармы, находился арсенал. Там шла главная битва.
Оттуда-то, из левого крыла, и грохнули первые выстрелы — короткие автоматные очереди.
— Ну, теперь пошло не на жизнь, а на смерть, — сказал Сорочкин.
— Дорвались до оружия, засранцы.
С моря на город повалили тучи, застя заходящее солнце. Быстро смеркалось. С наступлением неясного, черт знает кому принадлежащего вечера, Приморск притих.
Группы вооруженных курсантов выходили из Устьинских казарм и, видимо, действуя по плану, растекались патрулями по городу. Но вооружились и мукомолы. То тут, то там вспыхивали перестрелки. Стоя, с колена и лежа на мостовой, строчили друг в друга. Проносились слухи: двое убиты… шестеро… И пошла молва, что командир полка, подполковник Диего Карлос Малышев застрелился.
Трассирующие пули цветными строчками прошили вечернее пространство города.
Перебежками, опасаясь нарваться на шальные пули, мы с Сорочкиным и фотографом пробирались в порт. Из-за угла показалась процессия из трех машин. В первой мы разглядели испуганное толстенькое лицо «нашего Ибаньеса». Из окошка второй машины, грозно насупясь, смотрел Головань.
Из сквера вслед автомобилям ударили автоматы. Черт знает, кто стрелял. Водители газанули, процессия умчалась.
Мы переждали немного и снова кинулись к порту. В Собачьем переулке было тихо. Хорошо бы улечься тут, в тенистой прохладе, и не высовываться, пока не закончится в городе революция (Вторая Октябрьская, так ее, наверное, назовут). Однако престиж столичной газеты перед провинциальной кое-что значил для меня. Пригнувшись, я бежал за неугомонным Сорочкиным.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
