Высоко над бухтой кружило множество фрегатов. Крылья их в размахе достигали двух метров. То раскрывая, то смыкая длинный, глубоко расклиненный хвост, фрегат уверенно маневрировал среди воздушных течений. В искусстве летать эта птица, бесспорно, не имеет себе равных. На перья и мышцы, составляющие летательный аппарат фрегата, приходится 45 процентов общего веса его тела. Не удивительно, что он может летать часами. И все же фрегаты никогда не удаляются надолго от своих гнездовий. Большой фрегат (Fregata minor), широко представленный на Галапагосских островах, настолько привязан к родным местам, что здесь даже образовалась особая его раса. Кроме него, на Галапагосах живет очень похожий с виду, но более редкий и селящийся в одиночку великолепный фрегат (Fregata magnificens).
Отношения между фрегатами и олушами были напряженные. Стоило олуше нырнуть в воду, как над этим местом немедленно собирались фрегаты. Если олуша выныривала с рыбой, она старалась ее немедленно проглотить и улететь. Сначала меня удивляла ее поспешность, но потом я заметил, что фрегаты, завидев олушу с добычей, камнем кидаются на нее. Паря чуть ли не над самой головой олуши, они бьют ее клювом по спине и голове. Олуша, в большинстве случаев еще не успевшая набрать скорость, беспомощно мечется по сторонам и в конце концов роняет рыбу. Фрегатам только того и надо! Оставив в покое олушу, они подхватывают добычу. Создавалось впечатление, что фрегаты только разбоем и промышляют: редко когда я видел их, занятых ловлей рыбы. Удача, по-видимому, не сопутствует им. Пролетая над водой, фрегаты окунают в нее клюв и оттого в состоянии схватить лишь то, что плавает у самой поверхности. Зато летающие рыбы, поднимавшиеся в воздух при приближении нашей лодки, легко становились добычей фрегатов.
Красноногой олуше приходилось проявлять величайшую изворотливость, чтобы без потерь донести веточку в клюве до гнезда. Чаще всего ее по дороге обворовывали. Супружеская чета олушей ни на минуту не могла оставить гнездо без присмотра: фрегаты растаскивали его в один миг.
Мои симпатии целиком принадлежали бедным олушам. Они были представлены двумя видами[5]. У зеленоногих маскированных олушей белое туловище, черные крылья, голубоватая головка и светло-красный клюв. Они высиживают яйца прямо на земле — нельзя же назвать гнездом незначительное углубление в почве. Встречавшиеся так же часто красноногие олуши кладут яйца в примитивные гнезда, свитые из веточек на деревьях и кустах. У них красивый голубоватый клюв и розовая со светло-серым головка, а оперение часто белое, как у маскированных олушей. Наряду с белыми олушами, однако, встречались взрослые особи — они уже высиживали яйца — с каштановым, как у молодых птиц, оперением. Благодаря различным способам гнездования, оба вида мирно уживаются на одном острове.
Во многих гнездах сидели юные олуши — белые комочки пуха с голой темной передней частью головы и черным клювом. В этот период жизни маскированные и красноногие олуши выглядят одинаково, но поведение их разительно несхоже, что было подмечено уже Уильямом Бибом. Птенец красноногой олуши, посаженный на ладонь, тут же пытается взобраться на руку и дальше на плечо, цепляясь клювом и подталкивая туловище крылышками и ногами. Напротив, юные маскированные олуши только испуганно сжимаются в комочек, иные стараются зарыться глубже в ладонь. Различие между птицами, гнездящимися на земле и на деревьях, проступает здесь особенно отчетливо.
Приближалось время обеда, и я решил уйти. Медленно пошел я по краю кратера, сопровождаемый угрожающими криками встревоженных олушей и молодых фрегатов. Пара голубков семенила впереди, с любопытством оглядываясь на меня. И лишь когда я совсем приблизился, они отлетели на несколько метров вперед и вновь остановились, поджидая меня. Дважды мне пришлось пересекать глубокие щели. В обеих расселинах валялись птичьи кости, выбеленные временем. То были остатки фрегатов и олушей, по несчастью попавших в эту западню, откуда они не смогли выбраться. Там, где в результате обвала стенки кратера образовались террасы, я по крупной осыпи спустился к месту нашей высадки на берег.
Здесь на больших утесах я увидел множество ласточкохвостых чаек. Одни птицы, таких было большинство, оглушительно крича, носились в воздухе, пикировали на меня сверху и явно преднамеренно гадили. Другие продолжали сидеть на яйцах. Они подпускали меня к себе, но встречали взволнованными криками. Каждый раз один из супругов пытался очень нехитрым способом отвлечь мое внимание от гнезда. Оставив своего партнера сидеть на яйцах, он с криком усаживался на соседнюю скалу. Если я все же приближался к гнезду, принималась вопить птица, которая его охраняла. Одна при этом так разволновалась, что отрыгнула проглоченную недавно каракатицу.
Действия ласточкохвостых чаек, пытавшихся переключить мое внимание с подруги на себя, напомнили мне аналогичное поведение цесарки, которое я имел возможность систематически наблюдать на биологической станции Вильхельминенберг около Вены. В тот момент, когда самка спускала яйцо в какое-либо укрытие, самец неизменно летел на высокую метеобудку и, сидя там, в течение минуты самоотверженно горланил, стремясь отвлечь меня от гнезда.
Ласточкохвостая чайка — это еще один эндемичный вид Галапагосов. Правда, в поисках рыбы она, случается, залетает на побережье Южной Америки, но никогда не вьет там гнезд. Темно-серая голова чайки резко контрастирует со светлым туловищем. Темные глаза окружены ослепительно-красным ободком, лапы ярко-красные. Чайка гнездится на всем архипелаге. Я находил ее гнездовья на островах Ла-Плаза и на западном побережье Альбемарля.
Ласточкохвостая чайка кладет свои яйца, имеющие защитную окраску в крапинку, прямо на скалу, между несколькими камушками, символически обозначающими границы ее гнезда. Здесь, на Тауэре, яйца вызывали явный интерес пересмешников, которые, не скрывая своих намерений, разгуливали между гнездами. Чайки не благоволили к этим любопытствующим посетителям и ополчались на них, как только те появлялись. Я не видел, чтобы пересмешники грабили гнезда, но Уильям Биб описал такие случаи. Естественно, что эти два вида птиц не переставали враждовать между собой. Длинный, слегка изогнутый клюв пересмешника словно самой природой предназначен для того, чтобы вскрывать яйца и извлекать их содержимое.
Близ нашей стоянки в мелких, оставленных приливом лужах, ловили не спеша рыбу однотонно окрашенные в темный цвет птицы. Эти темные чайки — Larus fuliginosus — тоже туземные обитатели Галапагосского архипелага. Их гнездовья пока не обнаружены.
На отливной, еще влажной песчаной полосе возилось несчетное количество крабов. Они усердно заталкивали клешнями себе в рот песок, пропитанный морской водой, содержащей питательные вещества. Вторая и третья ногочелюсти процеживали сквозь покрывавшие их ложкообразные волоски смесь песка с водой, отделяя оттуда легкие органические частицы. Тяжелые несъедобные части оседали и собирались у основания рта в постепенно увеличивавшуюся в объеме каплю. В конце концов неторопливым движением клешни краб смахивал ее. Поэтому за спиной краба по мере его продвижения вперед вырастали ряды шариков, располагавшихся звездой вокруг проделанного им хода в песке. Спустя час после начала отлива весь берег был покрыт небольшими круглыми комками. Насытившись, крабы завели брачные игры, которые впервые подробно описал Дарвин как пример эффективности естественного отбора. Самцы принялись покачивать своими огромными клешнями, составляющими чуть ли не половину веса их тела. Дарвин полагал, что этими движениями они привлекают самок. Впоследствии возобладало мнение, будто крабы таким образом заявляют о своих правах на территорию. Альтефогт сумел, однако, доказать, что прав был Дарвин.
Я поймал нескольких крабов. Коллега из Сенкенбергского музея описал их потом как новый подвид.
После обеда я решил с товарищами осмотреть остров. Мы шли на лодке. Молот-рыбы длиной от трех до пяти метров эскортировали нас, пока мы не пристали к берегу. Они вели себя крайне назойливо. Один из моих спутников, нырявший до обеда с доктором Хассом, рассказал, что они и их не оставляли в покое, — пришлось пустить в ход палки. Сильно досаждала пловцам меч-рыба. В этих широтах она привыкла к крупной добыче, например к морским львам, и не прочь была полакомиться человеком.
На этот раз мы, не задерживаясь на побережье, отправились в глубь острова. Скудная растительность не мешала продвигаться вперед. Лишь какая-то травка цвета вялой зелени надоедливо липла к одежде. Кроме того, было довольно жарко, ибо скудные кусты кротона и опунции почти не давали тени. Только изредка попадавшийся цветущий куст кордии радовал глаз. В течение примерно получаса мы поднимались по пологому склону. Под ногами у нас была неровная поверхность лавы. Вдруг кусты расступились, и нашему взору предстало круглое синее озеро на дне кратера, обрамленное неяркой зеленью. Кратер, на краю которого мы стояли, имел в диаметре около километра, его стенки почти вертикально уходили вниз на глубину 30–40 метров. Словно пылающие факелы, возвышались у края обрыва цветущие кусты кордии. Одни, прямо передо мной, как бы указывал путь к озеру. Крупные колокольчики кордии, желтые как лимоны, сверкали в пышной зеленой листве.
