наглядное воплощение того, как работает карма. Два упрямых человека живут вместе и действуют друг другу на нервы, непрерывно возобновляя борьбу за власть, занимаясь эмоциональным «перетягиванием каната».
— Как ты мог забыть про мамин день рождения? — восклицает жена.
— Погоди–ка, следить за календарем — твоя обязанность!
— Нечего валить вину на меня — это твоя мать!
— Но ведь я просил тебя на прошлой неделе, чтобы ты мне напомнила. Почему ты этого не сделала?
— С ума сошел — это же твоя мать! Не помнишь, когда день рождения у родной матери?
— С какой стати? Напоминать мне — твоя обязанность.
И так бессмысленный обмен репликами повторяется вновь и вновь, скажем, 6 800 ООО раз, пока, наконец, один из собеседников не скажет: «Довольно! Пора разорвать порочный круг!» А сделать это можно лишь с помощью прощения. «Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня!»
Если же порочный круг не прервется, не останется ничего, кроме постоянного раздражения. Раздражение — понятие клиническое: человек вновь и вновь обращается к прошлому, переживает обиду заново, сдирает подсохшую корочку с раны и не дает ей зажить. Надо полагать, начало этому положила первая супружеская пара на земле. «Подумайте, сколько раз Адам и Ева ссорились за девятьсот лет супружества, — писал Мартин Лютер. — Она твердила ему: «Это ты съел яблоко», а муж отвечал: «Это ты мне его дала»».
Две книги нобелевских лауреатов обнаруживают ту же схему в современной жизни. В романе Габриэля Гарсия Маркеса «Любовь во время чумы» брак распался из–за куска мыла. На жену возлагалась обязанность содержать дом в полном порядке, обеспечивать чистые полотенца, запас туалетной бумаги и мыла в ванной. Однажды она забыла положить новый кусок мыла. Муж тут же преувеличил недосмотр: «Чуть ли не неделю я вынужден обходиться без мыла!» Жена яростно отрицала свой промах. В итоге обнаружилось, что она и впрямь забыла о мыле, но не пожелала признавать свою вину, поскольку ее гордость была уязвлена. После этого в течение семи месяцев супруги спали порознь и не разговаривали за обедом.
«Даже когда они постарели и смирились, — пишет Маркес, — они избегали говорить об этом случае, ибо едва зажившие раны начали бы вновь кровоточить, словно были нанесены лишь вчера». Неужели какой–то кусок мыла может разрушить брак? Да, может. Если ни один из супругов не скажет: «Хватит. Не надо. Я виноват. Прости меня».
Франсуа Мориак в «Клубке змей» рассказывает примерно такую же историю: старик последние десятилетия — то есть многие годы своей жизни! — спал отдельно от жены. Разрыв произошел тридцать лет тому назад, потому что муж не выразил достаточной озабоченности, когда тяжело заболела пятилетняя дочка. Ни муж, ни жена не пожелали сделать первый шаг к примирению. Каждую ночь он ждал, что она придет к нему. Но жена так и не пришла. Каждую ночь она надеялась, что муж явится к ней. А он так и не явился. Ни один из них не смог разорвать порочный круг, сложившийся многие годы назад. Ни муж, ни жена не сумели простить.
Мери Карр написала документальную повесть о дисфункциональной семье под названием «Клуб лжецов». Она рассказывает о дядюшке из Техаса, который не развелся с женой, но на всю жизнь прекратил разговаривать с ней, поссорившись из–за лишних денег, потраченных ею на сахар. В один прекрасный день он включил циркулярную пилу и распилил дом пополам. Забив досками образовавшиеся дыры, он перетащил свою часть поближе к соснам, и так муж с женой продолжали до могилы жить на одном и том же акре земли, но каждый в своей половине дома.
Прощение дает выход. Оно не решает проблему вины и справедливости, подчас эти вопросы умышленно обходит, но зато позволяет начать отношения заново, с чистого листа. Этим, говорит Солженицын, человек отличается от животных. Не способность мыслить, а способность к покаянию и прощению отличает нас от прочих тварей. Только человек может совершить столь невероятный и противоестественный поступок, выходящий за пределы неумолимых законов природы — простить.
Если мы не преодолеем законы природы, мы так и останемся заложниками людей, которых не сумели простить. Они задушат нас в своих жестоких объятиях. Этот принцип верен даже в том случае, когда одна сторона — совершенно невинна, а вторая виновата во всем, потому что именно невинный будет страдать от внутренней раны, пока не найдет путь к исцелению. А единственный путь — прощение. Оскар Ихуэлос написал сильную вещь — «Рождество мистера Ивса» — о человеке, которого душили злоба и горечь, пока ему не удалось, наконец, простить преступника–латиноамериканца, убившего его сына. Сам Ивс не сделал ничего дурного, но в течение многих лет он был эмоциональным заложником убийцы.
Иногда я предаюсь фантазиям и пытаюсь вообразить себе мир, где не осталось места прощению. Как это было бы, если бы каждый ребенок угрюмо накапливал обиды против родителей, и горечь передавалась бы в семье из поколения в поколение? Я уже рассказал об одной такой семье — о Дейзи, Маргарет и Майкле — и о поразившем их вирусе безблагодатности. Я знаком со всеми членами этой семьи и дружу с каждым из них по отдельности. В их жилах течет одна и та же кровь, но они не могут собраться вместе в одной комнате. Каждый из них заверял меня в том, что он не повинен в создавшемся положении, однако и невиновные страдают от последствий безблагодатного состояния. «Видеть тебя не хочу, пока жива!» — крикнула Маргарет сыну. Ее желание осуществилось. Теперь она каждый день страдает из–за разлуки с сыном. Я вижу, как мучительно прищуриваются ее глаза, как ходят желваки, стоит упомянуть при ней имя Майкла.
Воображение увлекает меня дальше, в мир, где прежние колонии ненавидят былую метрополию, где все народы враждуют друг с другом, где каждое племя вступает в борьбу с соперником, где при любом соприкосновении народов, рас и племен оживают все исторические обиды. Сильно ли моя фантазия отличается от современного состояния мира? Философ Ханна Арендт сказала, что единственное средство от исторической неизбежности — прощение, иначе нам не выбраться из ловушки «необратимой судьбы».
Если я не прощаю, я остаюсь в заточении, любые перемены делаются невозможными. Я передаю ключи от своей камеры в руки другого человека — моего врага — и несу последствия греха. Как–то раз я слышал поразительное заявление раввина, эмигрировавшего из Европы: «Прежде, чем ступить на берег Америки, я должен был простить Адольфа Гитлера, — сказал
