он. — Я не хотел тащить его в себе в новую страну».
Мы прощаем не только для того, чтобы исполнить некий высший моральный закон — прежде всего мы делаем это для самих себя. Льюис Смедес напоминает: «Прощение исцеляет в первую очередь того, кто прощает, а подчас только его и исцеляет… Искренне простив, мы отпускаем узника на волю, а потом видим, что этот узник — мы сами».
Библейский Иосиф, много лет питавший вполне естественную обиду на братьев, излил ее, наконец, в слезах и стонах. Эти стоны, как стоны роженицы — предвестие новой жизни. Иосиф, наконец, обрел свободу. Он дал одному из сыновей имя «Манассия», что означает: «Тот, кто помогает забыть».
Единственное, что труднее прощения — это непрощение.
* * *
Втopoe великое преимущество прощения заключается в том, что оно способно освободить преступника от тяжких оков вины.
Сознательно подавляемое в себе чувство вины постепенно разъедает душу. В 1993 году член Ку–Клукс–Клана по имени Генри Александр исповедался своей жене. В 1957 году он и его товарищи вытащили из кабины грузовика чернокожего водителя, отвели на высокий мостик над быстрой рекой и заставили его спрыгнуть — навстречу смерти. Александра судили за это преступление в 1976 году (понадобилось двадцать лет, чтобы изобличить его и привлечь к ответственности), однако он настаивал на своей непричастности к убийству. Двенадцать белых присяжных вынесли оправдательный приговор. Тридцать шесть лет он утверждал, что ни в чем не повинен, пока, наконец, в 1993 году не признался во всем жене. «Не знаю, что Бог думает обо мне. Я даже не знаю, как теперь молиться Ему», —- сказал он. Через несколько дней Генри Александр умер.
Его жена написала вдове чернокожего водителя письмо с просьбой о прощении. Это письмо было потом опубликовано в «Нью–Йорк Таймс». «Генри прожил всю жизнь во лжи, и меня заставил жить так же», — писала она. Все эти годы она верила, что ее муж невиновен. До последних дней своей жизни он не проявлял никаких признаков раскаяния. Однако он не посмел унести страшную тайну с собой в могилу. После тридцати шести лет упорного, агрессивного отрицания вины он все же нуждался в том освобождении, даровать которое может только прощение.
Другой член Ку–Клукс–Клана, «Великий Дракон» Ларри Трэпп из Линкольна, штат Небраска, попал на страницы центральных газет в 1992 году, когда отрекся от ненависти, порвал нацистские знамена и уничтожил свою коллекцию антисемитской литературы. В книге «Не мечом» Кэтрин Уотгерсон рассказывает о том, как Трэппа победила и изменила всепрощающая любовь семьи еврейского кантора. Трэпп посылал им памфлеты с длинноносыми жидами на обложке, в которых геноцид объявлялся еврейской выдумкой. Он звонил им по ночам и бормотал в трубку угрозы. Он наметил синагогу в качестве ближайшего объекта взрыва. Но семья кантора всегда отвечала ему заботой и сочувствием. Трэпп, с детства страдавший диабетом, был прикован к инвалидной коляске и терял зрение. Семья кантора пригласила его жить в их доме, обещала ухаживать за ним. «Они проявили такую любовь, что я не мог не ответить им взаимностью», — говорил потом Трэпп. Последние месяцы своей жизни он потратил на то, чтобы испросить прощения у различных еврейских организации и у множества людей, на которых прежде обрушивал свою ненависть.
Недавно зрители всего мира с напряжением следили за драмой прощения в мюзикле по роману «Отверженные» Виктора Гюго. Близко следуя первоисточнику, мюзикл передает историю Жана Вальжана, французского каторжника, преследуемого и в конце концов преображенного прощением.
Приговоренный к девятнадцати годам каторги за кражу хлеба, Жан Вальжан постепенно превратился в закоренелого преступника. Никто не мог одолеть его в драке, сломить его волю. Так он дождался свободы. В те времена бывшие заключенные получали при освобождении меченые документы — опасного каторжника не пускали ни в одну гостиницу. Несколько дней Жан Вальжан бродил по дорогам, ища убежища от непогоды, пока его не пожалел добрый епископ.
В ту ночь Жан Вальжан лежал без сна на пышной постели, пока хозяева — епископ ц его сестра — не заснули. Тогда Жан поднялся, достал из шкафа серебряный сервиз и пропал в ночи.
На следующее утро трое полицейских постучали в дверь дома епископа. Они притащили с собой Жана Вальжана, пойманного во время бегства с краденным серебром. Теперь негодяй до конца своей жизни будет носить кандалы!
Но никто из них, и менее всего Жан Вальжан, мог предвидеть ответ епископа:
— Ты вернулся! — сказал он Жану. — Как я рад тебя видеть! Что же ты оставил подсвечники? Они тоже из серебра и стоят по крайней мере 200 франков. Почему ты не взял их?
Глаза Жана расширились. Он молча уставился на старика. Слова бессильны описать выражение его лица.
«Вальжан отнюдь не вор, — заверил епископ жандармов. — Я подарил ему это серебро».
Когда полицейские удалились, епископ передал подсвечники своему дрожащему, лишившемуся дара речи гостю. «Не забывай, никогда не забывай, — повторял епископ, — ты обещал мне с помощью этих денег стать честным человеком».
Этот поступок, совершенный вопреки естественному человеческому инстинкту отмщения, навеки изменил жизнь Жана Вальжана. Встреча с прощением — непрошенным прощением — растопила наросшую в душе защитную корку. Жан сохранил подсвечники как драгоценный сувенир благодати и с той минуты посвятил себя благородной цели — помогать людям в нужде.
Однако роман Гюго показывает нам две стороны обоюдоострого меча. На протяжении двадцати лет Вальжана неумолимо преследует сыщик по имени Жавер — не признающий закона, но верящий в справедливость. Прощение преображает Вальжана, но Жавер снедаем жаждой возмездия. Когда Вальжан спасает жизнь Жавера — жертва оказывает милосердие хищнику — черно–белый мир детектива рушится. Не в силах принять милосердие, идущее вразрез со всеми его инстинктами, не находя в душе подобной благодати, Жавер прыгает с моста в Сену.
* * *
С великодушного прощения, подобного тому, какое оказал Вальжану епископ, может начаться преображение виновного. Льюис Смедз подробно описывает эту «духовную операцию»:
Прощая человека, вы отсекаете зло от того, кто его совершил. Вы отделяете человека от его дурного поступка. Вы творите из него нового человека. Раньше он был вашим обидчиком, теперь он стал другим. С этих пор вы будете по–иному думать о нем.
Он больше не обидчик, а человек, которому вы нужны. Не тот, кто оттолкнул вас, а тот, кто вам близок. Раньше вы считали его злым, теперь вы видите его слабость, его нужду. Вы изменили свое прошлое, изменив того человека, чьи дурные поступки омрачили
